Ветер странствий

Объявление

Дорогие странники, мы отправились в плавание на корабле. Догоняйте!!!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ветер странствий » В глубь веков » Личности, что оставили след в истории


Личности, что оставили след в истории

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Екатерина Дашкова: Из фавориток в изгнанницы

Екатерина Дашкова - одна из самых знаменитых россиянок, судьба которой неотделима от отечественной истории второй половины 18 века.
Что же такого сумела совершить она, чем знаменита и уникальна?
http://s49.radikal.ru/i123/1008/3a/3d5cc0397435.jpg

Беззаботное время

Родная фамилия Екатерины Романовны - Воронцова. Она родилась в Петербурге 17 марта 1744 года в знаменитой, но обедневшей московской боярской семье.
Отец имел большое влияние во времена правления Елизаветы Петровны, был очень богат.
Дядя Екатерины участвовал в захвате власти молодой цесаревной (с тех пор правительница сердечно относилась к Воронцовым), стал канцлером России.
Он построил богатейший дворец в Москве, который вскоре стал родным домом для его племянницы.
В 2-летнем возрасте девочка лишилась матери, а отец, любивший удовольствия светской жизни, мало заботился о её воспитании. 4-летнюю Екатерину взял в свой дом дядя
и трогательно заботился о племяннице. Девочка росла вместе с двоюродной сестрой, они имели одних учителей, шили платья из одного куска ткани.
«Мой дядя не жалел денег на учителей, и мы по своему времени получили превосходное образование: мы говорили на 4 языках, и в особенности владели отлично французским;
хорошо танцевали, умели рисовать… у нас были изысканные и любезные манеры, и поэтому немудрено было, что мы слыли за отлично воспитанных девиц», - написала в воспоминаниях
Екатерина Дашкова.
В 14 лет она заболела корью и была отправлена в деревню. В имении, в котором довелось жить девушке, оказалась замечательная библиотека с произведениями великих французских авторов.
Чтение книг в раннем детстве в большой степени сформировало мировоззрение и вкусы Екатерины. Как и её сиятельная тёзка и старшая подруга - императрица Екатерина II.
Личное знакомство с Екатериной II состоялось в пору, когда она была ещё великой княгиней, - в конце 1758 г. Они часто и подолгу беседовали, и вскоре выявилось много общего:
обе были честолюбивы, начитанны, знали французских просветителей.
«Мы почувствовали взаимное влечение друг к другу, а очарование, исходившее от неё, в особенности, когда она хотела привлечь к себе кого-нибудь, было слишком могущественно,
чтобы подросток, которому не было ещё и 15 лет, мог ему противиться, и я навсегда отдала ей своё сердце», - вспоминала Дашкова.
Потом было знакомство с Михаилом Дашковым, который впоследствии стал ее мужем.
Одна из легенд так представляет историю замужества Екатерины Воронцовой: однажды князь Дашков, красивый придворный кавалер, слишком свободно начал говорить ей любезности.
15-летняя девица Воронцова позвала дядю-канцлера и сказала: «Князь Дашков делает мне честь просить моей руки». Не смея признаться первому сановнику,
что слова его не заключали такого смысла, молодой князь… подтвердил серьёзные намерения.
После женитьбы на племяннице канцлера он тотчас отослал юную жену в Москву на два года. В 17 лет Дашкова была уже матерью двоих детей - сына Павла и дочери Анастасии.
Вернувшись в Москву, она продолжила общение с великой княгиней
http://i068.radikal.ru/1008/34/e8045a30aee3.jpg

Участие в заговоре

Правительница Елизавета умирала, и к власти шёл наследник престола Пётр III. Свою жену он всячески притеснял, витали слухи, что хочет сослать её в монастырь.
В гвардейской среде и в обществе Екатерине сочувствовали, в воздухе пахло заговором. Молодая Дашкова окунулась в романтику таинственных событий, открыто дружила с Екатериной,
а императору дерзила при каждом удобном случае.
Атмосфера готовящегося исторического события волновала романтическую натуру Дашковой, она думала, что является ключевой фигурой в заговоре.
Переворот благополучно свершился летом 1762 года. Обе Екатерины пришли к победе и… размолвке между собой: каждая считала свою степень участия в памятный день высшей.
До конца жизни Дашкова была убеждена, что именно благодаря ей Екатерина взошла на трон, а Пётр III лишился власти. Правительнице не импонировал слух, что она, взрослая женщина,
надела корону благодаря 18-летней даме.
Имя Дашковой не вошло в список отличившихся в заговоре, она его увидела среди рядовых, ничем не примечательных участников, и, как все они, получила за оказанные услуги 24 тысячи.
Это был сильный удар по самолюбию Дашковой, а вскоре её потрясла новость о насильственной смерти Петра III и о причастности к этому Алексея Орлова, брата фаворита царевны.
Дашкова была в числе тех, кто противился браку императрицы с Григорием Орловым, что тоже вызвало недовольство Екатерины Великой.
Новый удар судьба нанесла в 1764 году, когда императрица для поддержки своего кандидата в короли Речи Посполитой двинула туда войска, в составе которых находился и Михаил Дашков.
Во время похода он умер, Екатерина Романовна осталась с двумя детьми, расстроенным хозяйством и большим долгом. Покойный муж, как оказалось после свадьбы, был большим лентяем и мотом.
http://s46.radikal.ru/i113/1008/85/6ff1aa575bad.jpg

Признание талантов

В 1769 году Екатерина Дашкова под чужим именем отправилась в долгое заграничное путешествие, где её образованность и разносторонние дарования впервые были оценены.
Парижские знаменитости выстраивались в очередь на приём к русской княгине, которая привлекала своим интеллектом, но не внешностью.
Эта поездка имела цель дать сыну Павлу хорошее образование, для чего они обосновались в Шотландии в неприступном замке шотландских королей. Павел окончил Эдинбургский университет,
и Дашковы вернулись в Россию.
События 1763 года, расстроившие дружбу с императрицей, казались давней историей. Её слава первой русской образованной женщины дошла до Петербурга, и практичная Екатерина II
решила сделать Дашкову директором Петербургской академии наук. Характеристика дамы честной и властной давала понять, что она оценит учёные заслуги членов академии,
но не их умение плести интриги.
Дашкова возглавила вскоре и Российскую академию наук, проявила организаторские способности и любовь к просвещению.
Под её руководством были изданы собрание сочинений Ломоносова, первый 6-томный словарь русского языка, к составлению которого были привлечены виднейшие учёные и литераторы;
этот труд высоко оценил Пушкин. Дашкова печаталась в академическом журнале, писала пьесы для Петербургских театров.
За 3 года дама-директор достигла больших успехов: уменьшились долги академии, стали получать жалованье профессоры, типография обзавелась новыми шрифтами,
библиотека - книгами, были приведены в порядок коллекции минералов, архив, академиков Дашкова обязала публиковать свои открытия в отечественных журналах, но не заграничных.
Руководство академией приносило радости и огорчения. «Я предвидела, что между мной и императрицей возникнут неоднократные недоразумения», - писала Дашкова.
Отношение императрицы было внешне лояльным, но лишено доверительности.
http://i049.radikal.ru/1008/e6/bb67342323f9.jpg

Дети, не оправдавшие надежд

Отношения с детьми у Екатерины Дашковой были сложными. Она всё делала, чтобы они выросли образованными, высокоморальными, достойными своей знатной фамилии.
Екатерина Романовна их очень опекала, контролировала даже в недетские годы. Но когда Анастасия и Павел освобождались от материнского надзора, то совершали дурные поступки.
Дочь выросла пустой и безнравственной капризницей с нервным характером, славилась своей расточительностью. Княгиня выдала ее замуж. Как выяснилось спустя некоторое время после свадьбы,
зять страдал от психического заболевания, и это послужило причиной распада семьи.
После развода Анастасия и вовсе позволяла себе недостойные её высокого положения поступки. Разрыв зашел слишком глубоко: Дашкова запретила дочери появляться в своём доме и в тех местах,
где они могли встретиться, лишила наследства, а в завещании запретила даже подходить к её гробу.
Ещё больше огорчений доставлял Павел. Вырвавшись от матери, он отправился на юг и служил у Потемкина, слухи о его разгульной жизни огорчали княгиню.
В Киеве молодой и знатный красавец повстречался с дочерью купца Алфёрова и, не спросив материнского благословения, женился. Дашкова об этом узнала от посторонних.
Ссора между сыном и незаслуженно обиженной родительницей затянулась надолго. Успокоение после такого удара Дашкова пыталась обрести на академической службе, но обида не забывалась.

Жизнь в опале и после нее

В 1794 году у Екатерины Романовны вконец расстроились отношения с императрицей, их последняя встреча была неприязненно-холодной. Однако весть о смерти императрицы,
которую она получила, находясь в Троицком, уложила Дашкову на три недели в постель.
Не успела она оправиться от недуга, как сын покойной императрицы Павел I, проинформированный об участии Дашковой в перевороте, стал мстить за отца.
Последовал указ об отрешении её от всех должностей.
Преследования на этом не закончились: Дашковой было приказано жить в отдаленном имении Нижегородской губернии. Она отправилась в ссылку в зимние морозы, больная.
Дни опальной княгини проходили в крестьянской избе, лишенной привычных удобств. Для облегчения участи она просила помощи у сиятельных знакомых, но никто не хотел вмешиваться
в отношения молодого императора и ссыльной Дашковой.
Вскоре помощь пришла от жены императора: Дашковой разрешили жить в калужском имении, а вскоре - ездить по стране, бывать в Москве, когда там нет царской семьи.
Ко двору Дашкова вернулась, когда на троне восседал Александр I. Ей снова предложили возглавить Российскую академию наук, но Дашкова отказалась. Ей было 57 лет,
когда снова вернулось былое величие, с ней заискивали, искали расположения.
Дашкова отошла от жизни при дворе и вернулась в село Троицкое, посвятив себя заботам об имении. Хозяйка хлопотала об упорядочении хозяйства, возведении построек,
занималась разведением садов. Особым её занятием стало написание мемуаров на французском языке.
Владелица богатого имения отличалась презрительным отношением к окружающим, возможно, высокомерие исходило от интеллектуального превосходства Дашковой.
Она была безразлична и к невестке, брошенной сыном Павлом, - княгиня не хотела ни знаться с ней, ни слышать имя купеческой дочки. Только неожиданная смерть Павла
несколько смягчила княжескую спесь: Дашкова встретилась с невесткой, обе залились слезами и не могли вымолвить ни слова…
Скончалась Екатерина Романовна Дашкова в 1810 году, её похоронили в сельской церкви Троицкого. Перед смертью княгиня распустила служанок на волю, заплатив им годовое жалованье,
а свои богатства вверила племяннику, прежде взяв с него слово, что тот переменит свою фамилию на тетушкину.

Инна Инина

Отредактировано Лиза+Вета (2010-08-11 18:51:37)

2

Ссоры с непослушными детьми, спесь от интеллектуального превосходства, одиночество, болезни... Хм... Словно и не двести лет назад.

3

Ариадна, да, дорогая, давно уж известно, что люди во все времена одинаковы... http://s45.radikal.ru/i109/1007/07/afbe2e47b3f4.gif

4

Ариадна написал(а):

Ссоры с непослушными детьми, спесь от интеллектуального превосходства, одиночество, болезни...


Как ты точно подытожила. А я вот прочитала, впечатлилась, но так точно сформулировать вывод не смогла.

5

http://i073.radikal.ru/1008/9b/9f4019a320a2.gif  ... я вот подумала... а ведь история постоянно повторяется... И не только с великими людьми, но и с маленькими http://s49.radikal.ru/i126/1007/c7/0761baba3816.gif  Это в свете недавних обсуждений в чате  :yep:

6

Tais, ну да, разница лишь а размахе.

7

КАРДИНАЛ РИШЕЛЬЕ
(Кошки кардинала и не только...)

http://s001.radikal.ru/i193/1010/13/d0e1fb80b26c.jpg

Наверняка, нет среди читателей “Боспора” человека, который бы не видел советского еще мультфильма “Пес в сапогах”, лихо перекроившего мушкетерскую историю Дюма-отца. Главные герои мультика – собаки – мушкетеры и кошки, гвардейцы кардинала соответственно. Вроде бы ничего нет непонятного в музыкальной рисованной ленте, простая и веселая пародия на Д`Артаньяна и его друзей. Но мультфильм оказался, так сказать, исторически правдив. И дело все – в кошках. Кошках Армана Жана дю Плесси Ришелье (1585–1642) – кардинала с 1622 г., с 1624 г. – главы Королевского совета, фактического правителя Франции. Единственными живыми существами, разделявшими короткие часы досуга Ришелье и искренне к нему привязанными, были населявшие дворец кардинала Пале-Кардиналь многочисленные кошки.

http://s56.radikal.ru/i153/1010/85/be47f7fa8580.jpg

История даже сохранила некоторые имена: пушистую белую любимицу звали Мириам, английского серого кота – Фенимором, черного без единой белой шерстинки – Люцифером, дымчатую парочку – Пирамом и Фисбой, трехцветную кошку – Газетт… А еще были Сумиз, Серполетта, Рюбис, присланная в подарок из Польши Лодоиска… “Кто знает, – пишет современный историк П.П. Черкасов, – быть может, кардинал, не чуждый мистики, прослышал, что кошки заряжают человека какой-то неведомой (космической или биологической, как сказали бы мы сейчас) энергией, в которой он так нуждался для поддержания сил. Во всяком случае, Ришелье относился к своим кошкам с редкой привязанностью и даже любовью, которой не удостаивал никого из людей”. Так-то оно так, но кошки отличаются и еще одной удивительной способностью. Любя человека, с которым их связала судьба, они способны облегчать ему течение многих болезней, что могут засвидетельствовать специалисты, посвятившие себя изучению кошачьего племени. Кардинал не отличался крепким здоровьем. С юных лет его преследовала хворь, проявлявшаяся в воспалении суставов, головных болях и слабости, на недели, а порою и месяцы приковывавшей Ришелье к постели. Все старания ученых медиков оказывались тщетными. Облегчали страдания лишь тишина, полутьма, прохладная повязка на лбу и кошачья “терапия”. Так вот, только кошки способны были утишить физические страдания Ришелье.
http://s49.radikal.ru/i125/1010/3d/5713d7624c81.jpg
И особенно Мириам. Однако лечение это влекло за собой неизбежное побочное следствие – вездесущую кошачью шерсть, особо неодолимую в не знавший еще пылесосов век. Именно эта шерсть и станет препятствием в нарождавшейся “истории любви” кардинала и самой королевы. Итак, о кардиналах и королевах … Всякому, кто читал в детстве “Трех мушкетеров” или смотрел одну из многочисленных экранизаций, памятен пылкий роман между юной королевой Анной Австрийской и блистательным Джорджем Вильерсом, герцогом Бэкингемом (1592–1628) – фаворитом и министром английских королей Якова I и Карла I Стюартов. Им то и чинил всяческие козни коварный кардинал Ришелье. Но мало кому известно, что был и другой, увы, несостоявшийся роман – между королевой и кардиналом… Напомним читателям, что к началу нашей истории Ришелье едва исполнилось сорок лет – пик зрелости и для государственного деятеля, и для мужчины, даже если учесть, что в те времена люди взрослели гораздо раньше, а жили, как правило, меньше, чем сейчас. Время не надежд, но свершений, достойных кардинала и главного государственного министра Франции.
http://s52.radikal.ru/i135/1010/2d/51506477c01e.jpg
Алое кардинальское облачение оттеняло бледность узкого лица, обрамленного черной, ниспадающей густыми локонами шевелюрой. Высокий, мощный лоб; чуть приподнятые, словно в удивлении, брови; длинный, с горбинкой, тонкий нос; волевой рот. Удлиненность овала лица усиливали лихо, по-солдатски закрученные вверх усы и заостренная бородка-эспаньолка. Пронзительный, проникающий взгляд больших серых глаз придавал лицу Ришелье суровое, но, как отмечали современники, одновременно приветливое выражение. Чаще всего в этом взгляде читались ясность и спокойствие уверенного в себе человека. Глаза его вообще обладали некоей завораживающей силой, особенно действующей на женщин. Он знал это и временами не отказывал себе в удовольствии проявить свою власть над ними. Власть, которую в полной мере испытала на себе даже вдова Генриха IV и мать Людовика XIII Мария Медичи, благодаря чьему расположению и вознесся он на государственные высоты. Путь к ним был дорогой через вершины и пропасти. Позади – учеба в Наваррском колледже и академии Плювинеля, кафедра епископа Люсонского и членство в Королевском совете, министерский портфель и многолетняя опала… С отроческих лет Ришелье уяснил, что жизненным его предназначением является служение Франции на политическом поприще.

http://s005.radikal.ru/i212/1010/16/6a72c0b0280f.jpg

А чтобы преуспеть в этом намерении, требовались соответствующие свойства натуры. А именно честолюбие и властолюбие – и того и другого ему было не занимать. Увы, этим дело не ограничивается: бытует убеждение, будто политик должен руководствоваться лишь рациональными соображениями, трезвым расчетом, изгнав из души все привязанности, любви и нелюбви. Опыт многих великих – от Перикла до Черчилля – доказывает ложность вышеназванного тезиса. Но Ришелье уверовал с младых ногтей, и всю жизнь последовательно применял этот принцип в жизни. Он никогда и никого не любил, ни с кем не заводил дружбы – окружающие делились для него на политических союзников и противников, которые в любой момент могли легко поменяться местами, а также на исполнителей его воли. Он легко отрекался от недавних сотоварищей и мирился с врагами, причем не в силу беспринципности, а ради следования основополагающему принципу. Однако правила, как известно, крепки исключениями. Однажды (случилось это на исходе 1624 года) кардинал к великому собственному удивлению осознал, что в его сердце возникла пылкая страсть, не имеющая никакой политической подоплеки: любовь к жене Людовика XIII – красавице Анне Австрийской, чьим духовником он стал с первого же дня пребывания испанской инфанты на французской земле.

http://s002.radikal.ru/i198/1010/7d/37fde8324063.jpg
http://s39.radikal.ru/i084/1010/54/ad85f5c092df.jpg
Жан Ало. Кардинал де Ришелье представляет уезжающего в Рим Пуссена Людовику

Теперь несколько слов о королеве. Анна Австрийская (1601–1666) – французская королева, с 1615 года жена Людовика XIII. В 1643–1651 годах была регентшей при их малолетнем сыне Людовике XIV. Предоставим слово независимому от двора биографу-современнику: “Анна Австрийская находилась тогда в расцвете красоты. Отливавшие изумрудом глаза были полны нежности и в то же время величия. Маленький ярко-алый рот не портила даже нижняя губа, чуть выпяченная, как у всех отпрысков австрийского королевского дома Габсбургов, – она была прелестна, когда улыбалась, но умела выразить и глубокое пренебрежение. Кожа ее славилась нежной бархатистой мягкостью, руки и плечи поражали красотой очертаний, и все поэты эпохи воспевали их в своих стихах.

http://i061.radikal.ru/1010/48/8ecd707f52f2.jpg

Наконец, волосы ее, белокурые в юности и принявшие постепенно каштановый оттенок, завитые и слегка припудренные, очаровательно обрамляли ее лицо, которому самый строгий критик мог бы пожелать разве только чуть менее яркой окраски, а самый требовательный скульптор – побольше тонкости в линии носа. У нее была походка богини”. Уж ничуть не похожа Алиса Фрейндлих, исполнительница роли королевы в знаменитом фильме, на это описание… При дворе уже давно поговаривали о неладах в королевском семействе. Поначалу юный супруг (напомню, в 1615 году, когда был заключен брак, обоим венценосцам было по четырнадцать лет) боготворил молодую жену. Однако юношеский пыл быстро иссяк, и король вскоре отдалился от Анны, предпочитая общество лошадей, охотничьих собак и ловчих птиц. Он целыми днями пропадал на охоте или забавлялся стрельбой по птицам в аллеях Тюильри. Впрочем, давала пищу для сплетен и сама королева, относившаяся к Людовику III с явным пренебрежением. У нее были свое общество и свои забавы. Не было только одного – любви. Фрейлины и статс-дамы, по опыту зная, чем излечивается дамская меланхолия, нашептывали: вокруг столько кавалеров, которые готовы охотиться не только на кабанов и оленей!

http://s55.radikal.ru/i147/1010/85/11636d178f5c.jpg

И первый из них – кардинал Ришелье. Воспитанная при испанском дворе, куда более ханжеском, нежели французский, Анна, разумеется, и помыслить не могла, чтобы снизойти к кому-либо из придворных. Однако Ришелье – хоть и не помазанник Божий, но в каком-то смысле даже больше, чем король: она прекрасно понимала, что подлинные величие и власть обитают не в Лувре, а в дворце Пале-Кардиналь. Но однажды Анна кокетливо заметила: “Какая там любовь! Кардинал сух, желчен и, вероятно, вообще не умеет веселиться. Ей-богу, если эта живая мумия станцует сарабанду, я буду готова на многое…” И что же? Ришелье сбросил сутану и сплясал! Двор ахнул. Разумеется, на страницах “Трех мушкетеров” этому эпизоду места не нашлось, между тем он свидетельствует, сколь глубокой была охватившая кардинала страсть, ибо сей факт совершенно выпадает из его предыдущего и последующего поведения.

http://s56.radikal.ru/i152/1010/b3/8fcb3ac7a90f.jpg

Рискуя карьерой, всегда осторожный и предусмотрительный Ришелье даже написал королеве, в самых пылких выражениях излив на бумаге свои чувства. И та, истосковавшаяся по любви, по сути любви еще не знавшая, не устояла. Увы, дело ограничилось лишь несколькими тайными свиданиями. И всякий раз по их окончанию преданные фрейлины заставали повелительницу в слезах, теряясь в догадках о вызвавшей их причине. На расспросы Анна отвечала: “Не знаю… Стоит ему приблизиться – и я уже плачу. Он умеет говорить и уговаривать. Он вовсе не сухарь, но… Не знаю, я просто не могу. Не могу!”

http://s51.radikal.ru/i133/1010/2c/9dd86ef0bc5f.jpg
(Симон Вуэ. "Аллегорический портрет Анны Австрийской в виде Миневры")

В конце концов, кардинал устал и охладел, вместо пылкой красавицы обнаружив в королеве беспричинную плаксу. Погасла, так по-настоящему и не загоревшись, королева. А вскоре, в 1625 году, в Нотр-Дам де Пари состоялось заочное венчание сестры Людовика XIII, принцессы Генриетты Французской, с английским королем Карлом I Стюартом. Чтобы сопроводить юную королеву на новую родину в Париж прибыл специальный представитель британского монарха – блистательный герцог Бэкингем. И началась иная история, подробности которой вы можете без труда почерпнуть хоть в исторических хрониках, хоть в тех же “Трех мушкетерах”. О хворях сильных мира сего… Болезнь кардинала Ришелье уже нам известна; известен и способ облегчения страданий. У королевы случай еще сложнее для медицины того времени. От предков Анна Австрийская унаследовала не только знаменитую “габсбургскую губу”, представлявшую собой лишь потомственную портретную черту, но достаточно серьезную болезнь – в те времена представлявшуюся непонятной, хотя и аристократичной (слово “аллергия” еще не было тогда в ходу). Если помните, в романе Дюма наперсницей королевы была кастелянша госпожа Бонасье – фигура, казалось бы, для подобной роли отнюдь не подходящая. Но только на первый взгляд. Дело в том, что прикосновение к телу даже тонкой льняной ткани вызывало у королевы столь сильное нервное раздражение, что она падала в обморок. Она могла носить лишь белье из тончайшего полупрозрачного батиста. Много позже кардинал и первый министр Джулио Мазарини, преемник и бледная тень Ришелье, шутил: “В аду, дорогая, вместо раскаленных сковород вам просто застелют постель полотняными простынями”.
http://s61.radikal.ru/i173/1010/06/7c82f53ca7a2.jpg
Питер Пауль Рубенс. Обмен принцессами. 1621-1625

Не зря говорят, что прототипом героини андерсеновской “Принцессы на горошине” послужила именно Анна Австрийская. Не выносила она и запаха многих цветов, особенно роз. Именно в силу аллергии она физически не могла терпеть рядом с собой мужа, чей костюм нередко благоухал псиной – по тем временам запах для увлекающегося охотой мужчины вполне достойный. Шерсть любимцев и целителей кардинала также вызывала у Анны Австрийской острую аллергическую реакцию, проявлявшуюся в раздражении глаз и кожи. В общем, кошки одного лечили, а другую – раздражали в прямом физиологическом смысле. Аллергия победила нарождавшуюся любовь и не позволила взаимному влечению королевы и кардинала вылиться в роман, способный не радикально, может быть, но все-таки поменять ход истории.

сайт akinak.ucoz.ru

8

Tais, интересная исторя, спасибо  http://i056.radikal.ru/1007/3b/8d9bf64c6719.gif

9

Tais, прочла с превеликим удовольствием!!! "Три мушкетёра" - любимейший фильм детства, и причём я совсем не о нашем фильме веду речь, а о франко-итальянском.
Много из выложенного я читала и раньше, но вот об аллергии Анны Австрийской слышу впервые. Спасибо тебе огромное!!!  http://i056.radikal.ru/1007/3b/8d9bf64c6719.gif   http://s45.radikal.ru/i110/1007/33/29462528e5f2.gif

10

Ариадна написал(а):

об аллергии Анны Австрийской слышу впервые


Я тоже http://s49.radikal.ru/i126/1007/c7/0761baba3816.gif

11

Tais,  спасибо!  http://i029.radikal.ru/1007/ca/68857051c557.gif  Столько интересного.

12

http://s48.radikal.ru/i121/1010/2d/b0039d07ba58.png
http://s002.radikal.ru/i197/1010/48/042b85b62686.png
Айседора Дункан
Isadora Duncan
( 27.05.1878 года [Сан-Франциско]- 14.09.1927 года [Франция])
США (Usa)
http://s58.radikal.ru/i161/1010/40/c27575d1dee8.jpg

http://i058.radikal.ru/1010/fc/2be922c52c68.png

В детстве Айседора была несчастлива — отец, Джозеф Дункан, обанкротился и сбежал еще до ее рождения, оставив жену с четырьмя детьми на руках без средств к существованию. Маленькая Айседора, которую, скрыв ее возраст, в 5 лет отдали в школу, чувствовала себя чужой среди благополучных одноклассников. Это ощущение, общее для всех детей Дункан, и сплотило их вокруг матери, образовав «клан Дунканов», бросающий вызов всему миру.

В 13 лет Айседора бросила школу, которую считала совершенно бесполезной, и серьезно занялась музыкой и танцами, продолжив самообразование.

В 18 лет юная Дункан приехала покорять Чикаго и чуть было не вышла замуж за своего поклонника. Это был рыжий, бородатый сорокапятилетний поляк Иван Мироски. Проблема была в том, что он тоже был беден. А вдобавок, как это выяснилось позже, еще и женат. Этот неудавшийся роман положил начало череде неудач в личной жизни, которые преследовали танцовщицу всю ее жизнь. Дункан никогда не была абсолютно, безоговорочно счастлива.

Айседора настаивала на том, что танец должен быть естественным продолжением человеческого движения, отражать эмоции и характер исполнителя, импульсом для появления танца должен стать язык души. Все эти идеи, новаторские по своему характеру, естественно, вступали в противоречие с балетной школой того времени. Резкая оценка самого балета тем не менее не мешала Дункан восхищаться грацией и артистизмом двух русских балерин — Кшесинской и Павловой. Более того, с последней они впоследствии даже стали добрыми подругами, искренне ценившими талант друг друга.

Выступления танцовщицы начались со светских вечеринок, где ее преподносили как пикантное дополнение, экзотическую диковинку: Айседора танцевала босиком, что было в новинку и изрядно шокировало публику.

http://s53.radikal.ru/i140/1010/ad/f976bfe35ef3.jpg

Duncan, Isadora 168 / photograph, no credit given. [Allan Ross MacDougall Collection.] (1902)
Гастроли заметно поправили материальное положение Дункан, и в 1903 г. она вместе с семьей совершила паломничество в Грецию. Одетые в туники и сандалии, эксцентричные иностранцы вызывали настоящий переполох на улицах современных Афин. Путешественники не ограничились простым изучением культуры любимой страны, они решили сделать свой вклад, построив храм на холме Капанос. Помимо этого Айседора отобрала 10 мальчиков для хора, который сопровождал пением ее выступления.

http://i065.radikal.ru/1010/34/998f28663316.jpg

http://i014.radikal.ru/1010/56/69fa9920ddf8.png

Вслед за женатым Мироски появился мужчина, оставшийся в ее памяти и автобиографии как Ромео. Весна, Будапешт и он, Оскар Бережи, талантливый актер и страстный возлюбленный, помолвка и знакомство с его семьей — все это казалось сказкой. А сказки, как известно, имеют свойство заканчиваться — Бережи предпочел Айседоре карьеру. Помолвку разорвали.

Следующим промежуточным персонажем стал Хенрик Тоде, педагог и писатель, опять-таки женатый. Их отношения носили чисто платонический характер, этому роману и не суждено было стать чем-то большим. Потому что появился Крэг.

Гордон Крэг, талантливейший театральный постановщик, Тедди, как называла его Айседора, занял огромное место в ее жизни. И, как всегда, счастье не было безоговорочным. С самого начала они называли свою любовь «ненастоящей», подчеркивая ее временность, — Крэг метался от одной возлюбленной к другой, разрывался между запутанными финансовыми делами Айседоры и собственным творчеством, времени на которое оставалось все меньше и меньше. И вместе с тем они были безумно влюблены и заваливали друг друга горами писем и нежных записок, когда находились в разлуке.

И появилась Дидра, девочка, о рождении которой так мечтала Айседора. Великой танцовщице было 29 лет. За этим последовала женитьба Крэга на Елене, давней возлюбленной, с которой его связывали данные обязательства. Айседора безумно ревновала и стыдилась своей ревности. Еще в раннем детстве, на примере своего отца, она поняла, что любовь не может быть вечной. Очередным доказательством этого явился разрыв с Крэгом.

http://s004.radikal.ru/i205/1010/9c/2671960e502b.jpg

В конце 1907 г. Дункан дала несколько концертов в Санкт-Петербурге. В это время она подружилась со Станиславским. Видя, как он восхищен ею, Айседора не могла удержаться от попытки превратить это в нечто большее. Она описывает этот эпизод в автобиографии: когда она однажды поцеловала его в губы, «у него был страшно удивленный вид… он, глядя на меня, с ужасом воскликнул: «Но что же мы будем делать с ребенком?» «Каким ребенком?» — поинтересовалась я. «Нашим, конечно». Я расхохоталась, а он посмотрел на меня с грустью и ушел». Тем не менее этот случай не разрушил их дружбы.

http://s61.radikal.ru/i171/1010/75/c7ee24f5bbc0.jpg

Айседора по-прежнему оставалась одинока. Однажды, когда она сидела в театральной гримерной, к ней вошел мужчина с вьющимися светлыми волосами и бородой, статный и уверенный. «Парис Юджин Зингер», — представился он. «Вот он, мой миллионер», — пронеслось в мозгу у Айседоры. Расточительную и эксцентричную танцовщицу неоплаченные счета всегда выводили из состояния равновесия. А счетов было много. Айседора, так нуждавшаяся в детстве, любила жить шикарно. И состоятельный поклонник пришелся очень кстати. Лоэнгрин, как называла его Дункан, был сыном одного из изобретателей швейной машинки, унаследовавшим внушительное состояние. Айседора привязалась к нему, они много путешествовали вместе, он дарил ей дорогие подарки и окружал нежнейшей заботой. От Лоэнгрина у нее родился сын Патрик, и она чувствовала себя почти счастливой. Но Зингер был очень ревнив, а Айседора не собиралась полностью отказываться от приобретенной такими трудами самостоятельности и не флиртовать с другими мужчинами; к тому же она постоянно подчеркивала, что ее нельзя купить. Однажды они серьезно поссорились, и, как всегда, когда ее любовные отношения давали трещину, она полностью погрузилась в работу.

В январе 1913 г. Дункан выехала на гастроли в Россию. Именно в это время у нее начались видения: то ей слышался похоронный марш, то появлялось предчувствие смерти. Последней каплей были померещившиеся ей между сугробов два детских гроба. Она немного успокоилась, лишь когда встретилась с детьми и увезла их в Париж. Зингер был рад видеть сына и Дидру.

Детей после встречи с родителями вместе с гувернанткой отправили в Версаль. По дороге мотор заглох, и шофер вышел проверить его, мотор внезапно заработал и… Тяжелый автомобиль скатился в Сену. Детей спасти не удалось.

Айседора не плакала, она старалась облегчить горе тех, кто был рядом с ней. Родственники, сначала удивлявшиеся ее самообладанию, стали опасаться за ее рассудок. Дункан тяжело заболела. От этой утраты она не оправилась никогда.

http://s001.radikal.ru/i194/1010/5f/76cd400bbf5c.jpg

Однажды, гуляя по берегу, она увидела своих детей: они, взявшись за руки, медленно зашли в воду и исчезли. Айседора бросилась на землю и зарыдала. Над ней склонился молодой человек. «Спасите меня… Спасите мой рассудок. Подарите мне ребенка», — прошептала Дункан. Молодой итальянец был помолвлен, и их связь была коротка. Ребенок, родившийся после этой связи, прожил лишь несколько дней.

http://s60.radikal.ru/i169/1010/83/24bfce6c015e.png

В 1921 г. Луначарский официально предложил танцовщице открыть школу в Москве, обещая финансовую поддержку. Однако обещаний советского правительства хватило ненадолго, Дункан стояла перед выбором — бросить школу и уехать в Европу или заработать деньги, отправившись на гастроли. И в это время у нее появился еще один повод, чтобы остаться в России, — Сергей Есенин. Ей 43, она располневшая женщина с коротко остриженными крашеными волосами. Ему — 27, золотоволосый поэт атлетического телосложения. Через несколько дней после знакомства он перевез вещи и переехал к ней сам, на Пречистенку, 20.

http://s50.radikal.ru/i130/1010/cc/3988154b556f.jpg

Удивительно, но при всем своем огромном желании любить и быть любимой Айседора лишь однажды все-таки вышла замуж. И то, получается, по расчету — Есенина иначе не выпускали с ней за границу. Этот брак был странен для всех окружающих уже хотя бы потому, что супруги общались через переводчика, не понимая языка друг друга. Сложно судить об истинных взаимоотношениях этой пары. Есенин был подвержен частой смене настроения, иногда на него находило что-то, и он начинал кричать на Айседору, обзывать ее последними словами, бить, временами он становился задумчиво-нежен и очень внимателен. За границей Есенин не мог смириться с тем, что его воспринимают как молодого мужа великой Айседоры, это тоже было причиной постоянных скандалов. Так долго продолжаться не могло. «У меня была страсть, большая страсть. Это длилось целый год… Мой Бог, каким же слепцом я был!.. Теперь я ничего не чувствую к Дункан». Результатом размышлений Есенина стала телеграмма: «Я люблю другую, женат, счастлив». Их развели, благо это так легко было сделать в России в то время.

Последним ее возлюбленным стал молодой русский пианист Виктор Серов. Кроме общей любви к музыке, их сблизило то, что он был одним из немногих симпатичных ей людей, с которыми она могла говорить о своей жизни в России. Ей было за 40, ему — 25. Неуверенность в его отношении к ней и ревность довели Дункан до попытки самоубийства. Неудачная, но тем не менее необычная жизнь великой танцовщицы уже подходила к концу. Буквально через несколько дней Дункан, повязав свой красный шарф, направилась на автомобильную прогулку; отказавшись от предложенного пальто, она сказала, что шарф достаточно теплый. Автомобиль тронулся, потом внезапно остановился, и окружающие увидели, что голова Айседоры резко упала на край дверцы. Шарф попал в ось колеса и, затянувшись, сломал ей шею.

http://s51.radikal.ru/i134/1010/a5/02d3f2a4cdf7.jpg

Айседору похоронили в Париже, на кладбище Пер-Лашез.
Дата публикации на сайте: 12.12.2000

http://www.peoples.ru/art/theatre/dance/duncan/

13

Tais, Лиза+Вета,  спасибо Вам! Столько интересного прочла. http://i078.radikal.ru/1009/54/fe4a15f6659b.gif

14

Ещё одна история любви знаменитых людей... Утомлю вас немножко чтением http://s49.radikal.ru/i126/1007/c7/0761baba3816.gif  Впрочем, кому лень, может и не читать  http://s42.radikal.ru/i097/1007/58/bdb005e887ca.gif
Е. А. Денисьева и Ф.И. Тютчев. История любви и страданий

ЕЛЕНА АЛЕКСАНДРОВНА ДЕНИСЬЕВА. "ИСТИННАЯ ИСТОРИЯ ПОСЛЕДНЕЙ МУЗЫ"
(1826- 04.08.1864 года. Санкт-Петербург)

Дата рождения не установлена - 1826 год - 4 августа 1864 года Санкт - Петербург.

О Елене Александровне Денисьевой, последней, пылкой, тайной и мучительной любви Ф. И. Тютчева, поэта и блистательного остроумца - дипломата, которого часто впролголоса - не решались громко, - слишком рассеянно относился Федор Иванович к своему великолепному Дару, - называли "наследником пушкинских традиций" , неизвестно почти ничего.. и известно слишком много !
Она - адресат более пятнадцати его стихотворений, ставших самыми драгоценными шедеврами русской лирики второй половины девятнадцатого столетия. Это - очень много для Женщины, которая беззаветно любила. И - слишком мало для сердца, которое надорвало себя этой Любовью. Вот уже почти двести лет мы читаем строки, посвященные ей, восторгаемся мучительной и жгучей силой чувства к ней Тютчева, вообще - то, человека очень скрытного и презирающего всякую "сентиментальную чепуху", задумываемся над тем, а оправдана ли была такая вот грешная страсть, а грешна ли она - вообще? Мы задаем себе эти вопросы, мы примериваем знакомые со школьной скамьи строки к своей собственной жизни, но мы крайне редко задумываемся над тем, кто же была эта Женщина, что Она собою представляла и чем Она могла на долгие 14 лет приворожить, притянуть, "причаровать" к себе столь непостоянную натуру, жаждущую новизны и смены впечатлений, натуру резкую, быстро разочаровывающуюся, иссущающую самое себя острым и часто бесплодным, беспощадным, бесконечным самоанализом?: Попробуем перелистать страницы немногочисленных воспоминаний, полузабытых писем, пожелтевшие листы чужих дневников: осторожно, ненавязчиво.
Попытаемся воссоздать до сих пор скрытую канву недолгой, мучительно - яркой жизни той, что Поэт называл "моя живая душа".

Елена Александровна Денисьева родилась в 1826 году, в старинной, но очень обедневшей дворянской семье. Рано потеряла мать, с отцом, Александром Дмитриевичем Денисьевым, заслуженным военным, и его второю женою отношения почти сразу не сложились. Непокорная и вспыльчивая для новой" матушки" Елена была спешно отправлена в столицу, Санкт - Петербург, на воспитание к тете, сестре отца, Анне Дмитриевне Денисьевой - старшей инспектрисе Смольного института.
Привилегированное положение, которое занимала старейшая из воспитательниц Анна Дмитриевна в этом учебном заведении, знаменитом на всю Россию, позволило ей воспитывать полусироту -племянницу на общих основаниях с остальными "смолянками": девочка приобрела безуукоризненные манеры, стройную осанку, отличный французско - немецкий выговор, полную мешанину в голове по курсу естественных наук и математики, солидные познания в области домоводства и кулинарии, и непомерную пылкость воображения, развитую чтением по ночам сентиментальных романов и поэзии, украдкою от классных дам и пепиньерок*. (*дежурные наставницы младших девочек из выпускных классов - автор.)
Анна Дмитриевна, чрезмерно строгая и сухая с подчиненными и воспитанницами, страстно привязалась к племяннице, по - своему: баловала ее, то есть, рано начала покупать ей наряды, драгоценности, дамские безделушки и вывозить в свет, где на нее - изящную, грациозную брюнетку, с чрезвычайно выразительным, характерным лицом , живыми карими глазами и очень хорошими манерами - быстро обратили внимание и бывалые ловеласы и пылкие "архивные юноши" ( студенты историко - архивных факультетов Петербургского и Московского университетов, представители старинных дворянских, часто обедневших, семейств.
Это прозвище стало нарицательным и вообще для молодых людей, имевших хорошую, твердую репутацию человека, склонного к наукам - автор), серьезно искавшие невест.
Елена Александровна, при своем природном уме, обаянии, глубокой вдумчивости, серьезности - ведь жизнь сироты, что ни говори, накладывает отпечаток на душу и сердце, - и очень изысканных, изящных манерах могла рассчитывать на весьма неплохое устройство своей судьбы: Смольный институт был под неустанной опекой Императорской Фамилии, и племянницу, почти приемную дочь, заслуженной учительницы собирались при выпуске непременно назначить фрейлиной Двора!
А там и замужество, вполне приличное ее летам и воспитанию, ожидало бы Helen (* Элен - франц. - автор) заслуженною наградой, а старушка - тетушка могла бы с наслаждением предаваться (в тени семейного очага племянницы) столь любимой ею игре в пикет, с каким - нибудь безукоризненно воспитанным и отменно любезным гостем из огромного числа светских знакомых !
К таким, "вполне светским" знакомым принадлежал, разумеется, сперва и Федор Иванович Тютчев.
Его старшие дочери от первого брака, Анна и Екатерина Тютчевы, оканчивали выпускной класс Смольного вместе с Еленой. Они даже были весьма дружны между собою, и на первых порах m - lle Денисьева с удовольствием принимала приглашение на чашку чая в гостеприимный, но немного странный дом Тютчевых. Странный потому, что каждый в нем жил своею, собственной, жизнью, несмотря на чтение вслух по вечерам в ярко освещенной гостиной, на частые совместные чаепития, на шумные семейные выезды в театры или на балы.
Внутренне каждый в этой блестяще - интеллигентной, глубоко аристократической - по духу, взглядам, мировозрению - семье был закрыт и тщательно спрятан в свою собственную оболочку глубоких переживаний и даже "потерян" в них.
В доме всегда царила некая внутренняя прохлада и пламя любви, затаенное под спудом сдержанности и аристократической холодности, никогда не разгоралось в полную силу.
Особенно растерянной, неприкаяной в этой "полуледяной атмосфере" казалась Елене жена любезнейшего, всегда чуть - чуть эгоистично рассеянного, Федора Ивановича, деликатная, очень сдержанная Эрнестина Феодоровна, в девичестве - баронесса Пфефель, уроженка Дрездена.
Она всегда старалась быть незаметной, морщилась, когда на нее обращали излишнее, по ее понятиям, внимание, но тонкие, изящные черты ее лица, огромные карие глаза, всегда как бы "зябли" от душевного "cквозняка" царившего в доме, молили о лишнем взгляде или мимолетно обращенном к ней теплом слове. Она безмерно обожала своего Theodora и даже поощряла его увлеченность изящной и живой подругой своих приемных, но искренне любимых дочерей, что очень удивляло Елену на первых порах.
Правда, потом, уже много позже, она разгадала искусный "секрет" Эрнестины Феодоровны - та просто - напросто, не воспринимала ее всерьез!
Умудренной блестящим светским опытом госпоже Тютчевой* (*Ее отец, брат и первый муж - барон Дернберг - всю жизнь состояли на службе при Баварском королевском дворе, и вообще, вся семья их сердечно дружила с фамилией самого короля Баварии, Людвига, на чьих придворных балах яркою звездой всегда блистала "милая Нестерле", как звали ее в семье. - автор.) думалось, что пылкий роман - увлечение ее "пиитического" мужа наивной молодой красавицей - смолянкой будет, хотя и бурным, но недолгим, и что он - гораздо безопаснее, чем все прежние безрассудные "вихри страстей" ee Theodora c великосветскими аристократками - красавицами. Любое из этих увлечений в одну минуту грозило перерасти в громкий скандал, и могло стоить ее мужу придворной и дипломатической карьеры.
А уж этого никак нельзя было допустить!
Но если бы искушенная в великосветских "обычаях" супруга дипломата - поэта только могла представить себе, какой пожар "возгорится" из маленькой искры обычного светского флирта!
Роман развивался пугающе - стремительно!
Александр Георгиевский, муж сводной сестры Елены, Марии Александровны, вспоминал в 1861 году, когда со дня первой - и роковой! - встречи влюбленных в приемной зале Смольного института, - туда Тютчевы приехали навестить дочерей в выходной - миновало десять лет : "Поклонение женской красоте и прелестям женской натуры было всегдашнею слабостью Феодора Ивановича с самой ранней его молодости, - поклонение, которое соединялось с очень серьезным, но, обыкновенно, недолговечным и даже очень скоро преходящим увлечением той или другою особою. Но в данном случае, его увлечение Лелей* (*домашнее имя Елены Александровны - автор.) вызвало с ее стороны такую глубокую, такую самоотверженную, такую страстную и энергическую любовь, что она охватила и все его существо, и он остался навсегда ее пленником, до самой ее кончины!" И затем Александр Георгиевский добавляет с некоторой долей горечи, уже от себя лично: "Зная его натуру, я не думаю, чтобы он за это долгое время не увлекался кем - нибудь еще, но это были мимолетные увлечения, без всякого следа, Леля же несомненно привязала его к себе самыми крепкими узами":..
Елене Александровне в ту пору было двадцать пять лет, Тютчеву - сорок семь. О их бурной связи вскоре стало известно управляющему Смольного института, который напал на след квартиры, снимаемой Тютчевым неподалеку для тайных свиданий с Еленой Александровной. Скандал разгорелся в марте 1851 года, почтии перед самым выпуском и придворными назначениями. Смолянка Денисьева в ту пору уже ждала ребенка от поэта - камергера! Старшая дочь Елены Денисьевой от Тютчева родилась 20 мая 1851 года - автор.) Все надежды на карьеру ее, как фрейлины Двора, а тетушки Анны Дмитриевны, как кавалерственной дамы, разумеется, были тотчас забыты!
Анну Дмитриевну спешно выпроводили из института, правда, с почетной пенсией - три тысячи рублей ежегодно, а бедную Лелю "все покинули". (А. Георгиевский)
У нее почти не осталось ни друзей не знакомых в свете. Ее на новой квартире, где она жила вместе с тетушкой и новорожденной дочерью, тоже- Еленой,- навещали только две - три подруги, самая преданная из них : Варвара Арсентьевна Белорукова, классная дама Смольного, заботящаяся после смерти Елены о детях и престарелой тетке, да немногочисленные родственники.
Александр Георгиевский писал о Елене Александровне и ее Судьбе так: "Это была самая тяжкая пора в ее жизни, отец ее проклял, и не хотел больше видеть, запрещая всем остальным родным видеться с нею.
От полного отчаяния ее спасала только ее глубокая религиозность, только молитва, дела благотворения, пожертвования иконе Божией матери в соборе всех учебных заведений близ Смольного монастыря, на что пошли все, имевшиеся у нее, немногие украшения".
Думается, Александр Иванович Георгиевский несколько ошибается в своих воспоминаниях, говоря о единственном утешении несчастливицы (в светском понимании) - Елены : Боге и православных молитвах! У нее была еще один " Бог" - Федор Иванович Тютчев и еще одно утешение: его Любовь и привязанность к ней! Она так и называла его : " Мой Боженька". Она прощала ему абсолютно все: частые отлучки, постоянную жизнь на две семьи*, ( *он не собирался , да и не мог оставить преданной и все знающей Эрнестины Феодоровны и фрейлин - дочерей, свою службу дипломата и камергера - автор) эгоистичность, вспыльчивость, частую, рассеянную невнимательность к ней, а в конце - даже полухолодность,- и даже то, что ей нередко приходилось лгать детям, и на все их вопросы:
"А где папА и почему он обедает с нами только раз в неделю?" - с запинкою отвечать, что он на службе и очень занят.
Свободной от косых взглядов, презрительной жалости, отчуждения, и всего того, что сопровождало ее фальшивое положение полужены - полулюбовницы Елену Александровну избавляло только кратковременное пребывание вместе с Тютчевым за границей - по нескольку месяцев в году, да и то - не каждое лето. Там ей не нужно было не от кого таиться, там он свободно и гордо называла себя: madame Tutchef, в регистрационных книгах отелей без колебаний, твердой рукой, в ответ на учтивый вопрос портье, записывала:
" Tutchef avec sa famille"* (Тютчев с семьей - франц. - автор).
Но - только там!

Для того круга, в котором жила Елена Александровна Денисьева в России, она до конца жизни была "парией", отверженною, оступившейся.
Безусловно, очень умная, все тонко чувствующая и понимающая Елена Александровна, прекрасно знала, что занимается самообманом , но ее растерзанное, слишком пылкое сердце тщательно выстроило свою собственную "теорию", благодаря которой она и жила все тяжелые и в то же время, самозабвенные свои, долгие четырнадцать лет.
Александру Ивановичу Георгиевскому она, в час откровенных и горьких признаний, обливаясь слезами, сказала так: " А мне нечего скрывать и нет надобности ни от кого притворяться: я более ему жена, чем все бывшие его жены, и никто в мире никогда его так не любил и не ценил, как я его люблю и ценю, никто никогда так не понимал, как я его понимаю - всякий звук, всякую интонацию его голоса, всякую его мину и складку на его лице, всякий взгляд и усмешку; я вся живу его жизнью, я - вся его, а он - мой: "и будут два в плоть едину", а я с ним и дух един: Не правда ли, - обращалась она ко мне- продожает потрясенно А. Георгиевский -ведь вы согласны со мной?! Ведь в этом -то и состоит брак, благословенный самим Богом, чтобы так любить друг друга, как я его люблю и он меня, и быть одним существом, а не двумя различными существами. Не правда ли, я состою в настоящем браке?!" Как было сказать ей на это - восклицает Георгиевский - да, но в браке, не признанном ни церковью, ни гражданским обществом, а в этом то благословении и в этом то признании - великая сила, и вся фальшь, вся тягость вашегго положения происходит оттого, что признания этого - нет. Я был глубоко потрясен разговором, и убито молчал.. Леля же продолжала: "Прежний брак его уже расторгнут тем, что он вступил в этот новый брак со мною, а что он не просит для своего брака церковного благословления, так это потому,что он был женат уже три раза, а четвертый брак церковь не венчает, по какому - то там каноническому правилу!" *( *Это, действительно, так: не венчает, но, на самом деле, Тютчев был женат лишь дважды, только обряд венчания происходил в обоих случаях тоже - дважды - по католическому и православному обрядам. Обе его жены были католическо - лютеранского вероисповедания. Вполне возможно, что Федор Иванович вводил Елену Александровну в заблуждение по поводу своих запутанных семейных обстоятельств совершенно сознательно ! автор.)
И с потрясающей, пронзающей сердце, искренностью Елена Александровна закончила тот тяжелый, памятный Георгиевскому разговор, такими вот словами:" Богу угодно было возвеличить и одновременно смирить меня таким браком, лишив нас возможности испросить на этот брак церковное благословение, и вот я обречсена всю жизнь оставаться в этом жалком и фальшивом положении, от которого и самая смерть Эрнестины Феодоровны не смогла бы меня избавить, ибо четвертый брак церковью не благословляется. Но так Богу угодно и я смиряюсь перед его святою волею, не без того, чтобы по временам горько оплакивать свою судьбу!"
Но иногда эта сдержанно - тихая и глубоко религиозная натура все же не выдерживала креста "смирения и покорности Божьему соизволению", темперамент, яркий и бурный, но придавленный горькими обстоятельствами жизни, время от времени "вскипал" в ней, и тогда в семье Тютчевых - Денисьевых происходили сцены, подобные той, которую описывает Ал. Георгиевский в своих неизданных мемуарах:
"Перед рождением третьего ребенка Феодор Иванович пробовал было отклонить Лелю от этого рискованного шага,*(И совершенно справедливо, ибо точно знал, что незаконнорожденные дети не имеют никаких прав состояния и будут приравнены к крестьянским. Немало пришлось Феодору Ивановичу потом, после смерти Любимой, оббить порогов, и поднять на ноги целую толпу великосветских знакомых, прежде чем он сумел пристроить сирот- детей в дворянские учебные заведения; об этом говорят сохранившиеся в архивах усадьбы Мураново документы! - автор.) но она, эта любящая, добрейшая, и вообще обожавшая его Леля, пришла в такое неистовство, что схватила с письменного стола первую попавшуюся ей руку бронзовую собаку на малахите и изо всей мочи бросила ее в Феодора Ивановича, но, по счастью, не попала в него, а в угол печки, и отбила в ней большой кусок изразца: раскаянию, слезам и рыданиям Лели после того не было конца..
Очевидно , что шутки с Лелей были плохие, - продолжает далее А.Георгиевский. - Феодор Иванович сам отнесся очень добродушно к ее слабости впадать в такое исступление из любви к нему; меня же этот рассказ привел в ужас, в здравом уме и твердой памяти едва ли возможны такие насильственные поступки , и я никак бы не ожидал ничего подобного от такой милой, доброй, образованной, изящной и высококультурной женщины, как Леля..
Однако.. Автор цитируемых здесь столь часто мемуаров опять заблуждается! И тишайшей ручей может , хоть на время, но стать бурной рекой. С течением времени, трещина, надлом в отношениях Тютчева и Денисьевой усиливалась, и неизвестно, чем бы завершились их пятнадцатилетние страдания, если бы не внезапная кончина Елены Александровны от скоротечной чахотки в августе 1864 года, в возрасте 37 неполных лет!
Владимир Вейдле, историк и публицист, очень много занимавшийся исследованием и творчества и биографии Тютчева писал в своих блестящих психологических очерках - этюдах, анализирующих лирический мир поэзиии саму душу Поэта:
"Тютчев не был "обладателем", но и им нельзя было обладать. Елена Александровна говорила ему: "Ты мой собственный", - но, вероятно, именно потому, что ни её, ни чей другой он не был, и по самой своей природе быть не мог. Отсюда то пленительное, но и то "жуткое и беспокойное", что в нём было: и в самой страсти неутрачиваемая духовность, и в самой нежности всё же нечто вроде отсутствия души."
Как бы в подтверждение сказанному Вейдле, в стихотворении "Не верь, не верь поэту!", написанном ещё в тридцатых годах, читаем:
Твоей святыни не нарушит
Поэта чистая рука,
Но ненароком жизнь задушит
Иль унесёт за облака.

Некоторое расстояние должно было всегда чувствоваться, некоторая отчужденность, отъединенность. И вместе с тем у самого Тютчева была огромная потребность в любви, но потребность не столько любить, сколько быть любимым. Без любви нет жизни; но любить для него - это узнавать, находить себя в чужой любви. В стихотворении 30-го года "Сей день, я помню, для меня был утром жизненного дня..." поэт видит новый мир, для него начинается новая жизнь не потому, что он полюбил, как для Данте - incipit vita nova* , (*начало новой жизни - автор) - а потому, что
Любви признанье золотое
Исторглось из груди её,

то есть мир преобразился в ту минуту, когда поэт узнал, что он любим. При таком переживании любви неудивительно, что любившие Тютчева оставались неудовлетворёнными его любовью; неудивительно и то, что для него существовала верность, не исключавшая измены, и измена, не исключавшая верности. Однажды осуществившаяся близость уже не исчезала больше из его памяти и воображения, но потребность в любви, в чужой любви к нему, была так неиссякаема, так ненасытна, что Тютчев искал всё новых близостей. Тема неверной верности и любви других к нему проходит через всю его жизнь и получает отражение в его поэзии." В. Вейдле. "Последняя любовь Тютчева" Но всего лучше вырисовывается кризис отношений Поэта со своей последней Любовью в горьком признании Тютчева все тому же А. И. Георгиевскому, посланном через несколько месяцев после смерти Елены Александровны:
"Вы знаете, как при всей своей высокопоэтической натуре, или, лучше сказать, благодаря ей, она в грош не ставила стихов, даже и моих, и только те из них ей нравились, где выражалась моя любовь к ней, выражалась гласно и во всеуслышание. Вот чем она дорожила, чтобы целый мир узнал, чем она [была] для меня: в этом заключалось её высшее не то что наслаждение, но душевное требование, жизненное условие души её... Я помню, раз как-то в Бадене, гуляя, она заговорила о желании своём, чтобы я серьёзно занялся вторичным изданием моих стихов, и так мило, с такою любовью созналась, что как отрадно было бы для неё, если бы во главе этого издания стояло её имя (не имя, которого она не любила, но она), и что же - поверите ли Вы этому? - вместо благодарности, вместо любви и обожания, я, не знаю почему, высказал ей какое-то несогласие, нерасположение, мне как-то показалось, что с её стороны подобное требование не совсем великодушно, что, зная, до какой степени я весь её ("ты мой собственный", как она говорила), ей нечего, незачем было желать и ещё других печатных заявлений, которыми могли бы огорчиться или оскорбиться другие личности. За этим последовала одна из тех сцен, слишком Вам известных, которые всё больше и больше подтачивали её жизнь и довели нас - её до Волкова поля, а меня - до чего-то такого, чему и имени нет ни на каком человеческом языке. О! Как она была права в своих самых крайних требованиях, как она верно предчувствовала, что должно было неизбежно случиться при моём тупом непонимании того, что составляло жизненное для неё условие! Сколько раз она говорила мне, что придёт для меня время страшного, беспощадного, неумолимо-отчаянного раскаяния, но что будет поздно. Я слушал и не понимал; я, вероятно, полагал, что как её любовь была беспредельна, так и жизненные силы её неистощимы, и так пошло, так подло на все её вопли и стенания отвечал ей этою глупою фразою: "Ты хочешь невозможного!". Права ли была Елена Александровна или нет, - мучения были несомненны.
Так прошло четырнадцать лет. Под конец Елена Александровна много хворала (она была туберкулёзна). Сохранились её письма к сестре, относящиеся к последним полутора годам её жизни. В них-то она и называет Тютчева "мой Боженька", в них и сравнивает его с неразвлекаемым французским королём. Из них явствует также, что в последнее лето её жизни дочь её, Лёля, почти каждый вечер ездила с отцом кататься на Острова. Он угощал её мороженым; они возвращались домой поздно. Елену Александровну это и радовало и печалило: она оставалась в душной комнате одна или в обществе какой-нибудь сердобольной дамы, вызвавшейся навестить её. В то лето Тютчев особенно хотел уехать за границу, тяготился Петербургом; это мы знаем из его писем к жене. Но тут и постиг его тот удар, от которого он уже не оправился до смерти.
При жизни Елены Александровны жертвою их любви была она; после её смерти жертвою стал Тютчев. Быть может, он любил её слишком мало, но без её любви он жить не мог. Мы точно слышим, как он говорит: "Твоя любовь, твоя, а не моя, но без этой твоей нет жизни, нет и самого меня". У Дж.Китса было прозрение о том, что поэту свойственно быть лишённым ясно очерченной, выпуклой личности; к Тютчеву это приложимо больше, чем к какому-либо другому из русских поэтов.
Ещё в 1851-м году он жаловался жене: "Я чувствую, что мои письма самые пошло-грустные. Они ничего не говорят и похожи на окна, замазанные летом, сквозь которые ничего не видно и которые свидетельствуют об отъезде и отсутствии. Вот в чём несчастие быть так вполне лишённым личности". Гораздо позже, через три года после смерти Елены Александровны, он написал другому корреспонденту: "Благодаря моей малоэнергичной и неустойчивой личности, мне кажется, что нет ничего естественней, чем потерять меня из виду".
А через два месяца после её смерти он дал в письме к Георгиевскому ключ ко всей своей судьбе: "Только при ней и для неё я был личностью, только в её любви '...' я сознавал себя".
Елена Александровна умерла в Петербурге или на даче под Петербургом 4 августа 1864 года. Похоронили её на Волковом кладбище. На её могиле стоял крест, ныне сломанный, с надписью, состоявшей из дат рождения и смерти и слов: "Елена - верую, Господи, и исповедую". О её предсмертных днях и часах и об отчаянии Тютчева говорят стихи:
Весь день она лежала в забытьи -
И всю её уж тени покрывали -
Лил тёплый, летний дождь - его струи
По листьям весело звучали.
И медленно опомнилась она -
И начала прислушиваться к шуму,
И долго слушала - увлечена,
Погружена в сознательную думу...
И вот, как бы беседуя с собой,
Сознательно она проговорила:
(Я был при ней, убитый, но живой)
"О, как всё это я любила!"
Любила ты, и так, как ты, любить -
т, никому ещё не удавалось -
О Господи!.. и это пережить...
И сердце на клочки не разорвалось...


В день после похорон Тютчев писал Георгиевскому: "Всё кончено... Вчера мы её хоронили... Что это такое? Что случилось? О чём это я Вам пишу - не знаю... Во мне всё убито: мысли, чувства, память, всё... Я чувствую себя совершенным идиотом. Пустота, страшная пустота. И даже в смерти не предвижу облегчения. Ах, она мне на земле нужна, а не там где-то... Сердце пусто, мозг изнеможён. Даже вспомнить о ней, вызвать её живую в памяти, как она была, глядела, говорила, и этого не могу. Страшно, невыносимо... Писать более не в силах, да и что писать?.."
Через пять дней он писал ему же: "О, приезжайте, приезжайте, ради Бога, и чем скорее, тем лучше. Благодарю, от души благодарю Вас. Авось '...' удастся Вам, хоть на несколько минут, приподнять это страшное бремя, этот жгучий камень, который давит и душит меня... Самое невыносимое в моём теперешнем положении это то, что я с всевозможным напряжением мыслей, неотступно, неослабно, всё думаю о ней, и всё-таки не могу уловить её... Простое сумасшествие было бы отраднее... Но... писать об этом я всё-таки не могу, не хочу; как высказать этакий ужас..."
К этому же времени относится, вероятно, отрывок из письма к неизвестному адресату, сообщённый в своё время Ф.Ф. Тютчевым, сыном Елены Александровны: "Моё душевное состояние ужасно. Я изнываю день за днём всё больше и больше в мрачной бездонной пропасти... Смысл моей жизни утрачен, и для меня ничего больше не существует. То, что я чувствую, невозможно передать словами, и если бы настал мой последний день, то я приветствовал бы его, как день освобождения... Дорогой друг мой, жизнь здесь на земле невозможна для меня. И если "она" где-нибудь существует, она должна сжалиться надо мной и взять меня к себе..."
Фет посетил Тютчева в те дни и так рассказал об этом в своих воспоминаниях: "Безмолвно пожав руку, Тютчев пригласил меня сесть рядом с диваном, на котором он полулежал. Должно быть, его лихорадило и знобило в тёплой комнате от рыданий, так как он весь покрыт был с головою тёмно-серым пледом, из-под которого виднелось только одно изнемогающее лицо. Говорить в такое время нечего. Через несколько минут я пожал ему руку и тихо вышел".
Оставаться в Петербурге было невозможно. Тютчев хотел было поехать к Георгиевским в Москву, но передумал, быть может, вследствие зова жены, и в конце месяца выехал к ней, за границу. Через Германию, несколько раз останавливаясь в пути, он поехал в Швейцарию, а оттуда - на французскую Ривьеру. Тургенев, повидавший его в Бадене, писал графине Ламберт: "Я видел здесь Ф.И. Тютчева, который очень горевал, что не свиделся с Вами. Состояние его весьма тягостно и печально. Вы, вероятно, знаете почему".
Вспоминая об этом времени, Анна Феодоровна Тютчева, фрейлина императрицы Марии Александровны и воспитательница маленькой цесаревны , записала в своём дневнике: "Я причащалась в Швальбахе. В день причастия я проснулась в шесть часов утра и встала, чтобы помолиться. Я чувствовала потребность молиться с особенным усердием за моего отца и за Елену Д. Во время обедни мысль о них снова явилась мне с большой живостью. Несколько недель спустя я узнала, что как раз в этот день и в этот час Елена Д. умерла. Я увиделась снова с отцом в Германии. Он был в состоянии, близком к помешательству. Какие дни нравственной пытки я пережила! Потом я встретилась с ним снова в Ницце, тогда он был менее возбуждён, но всё ещё повергнут в ту же мучительную скорбь, в то же отчаяние от утраты земных радостей, без малейшего проблеска стремления к чему-либо небесному. Он всеми силами души был прикован к той земной страсти, предмета которой не стало. И это горе, всё увеличиваясь, переходило в отчаяние, которое было недоступно утешениям религии и доводило его, по природе ласкового и справедливого, до раздражения, колкостей и несправедливости по отношению к его жене и ко всем нам. Я видела, что моя младшая сестра, которая теперь при нём, ужасно страдала. Сколько воспоминаний и тяжёлых впечатлений прошлого воскресло во мне! Я чувствовала себя охваченною безысходным страданием. Я не могла больше верить, что Бог придёт на помощь его душе, жизнь которой была растрачена в земной и незаконной страсти".
В начале октября из Женевы Тютчев писал Георгиевскому: "...Память о ней - это то, что чувство голода в голодном, ненасытимо голодном. Не живётся, мой друг Александр Иванович, не живётся... Гноится рана, не заживает. Будь это малодушие, будь это бессилие, мне всё равно. Только при ней и для неё я был личностью, только в её любви, её беспредельной ко мне любви я сознавал себя... Теперь я что-то бессмысленно живущее, какое-то живое, мучительное ничтожество. Может быть и то, что в некоторые годы природа в человеке теряет свою целительную силу, что жизнь утрачивает способность возродиться, возобновиться. Всё это может быть; но поверьте мне, друг мой Александр Иванович, тот только в состоянии оценить моё положение, кому из тысячи одному выпала страшная доля - жить четырнадцать лет сряду, ежечасно, ежеминутно, такою любовью, как её любовь, и пережить её... Теперь всё изведано, всё решено; теперь я убедился на опыте, что этой страшной пустоты во мне ничто не наполнит. Чего я ни испробовал в течение этих последних недель: и общество, и природа, и, наконец, самые близкие родственные привязанности; Саша (кн. А.М. Мещерская), её участие в моём горе. Я готов сам себя обвинять в неблагодарности, в бесчувственности, но лгать не могу: ни на минуту легче не было, как только возвращалось сознание. Все эти приёмы опиума минутою заглушают боль, но и только. Пройдёт действие опиума, и боль всё та же..."
Душевное состояние Тютчева, как это видно из записей его старшей дочери, не могло не огорчать и не раздражать членов его семьи. Однако Дарья Феодоровна вряд ли была права, когда писала в ноябре из Ниццы своей младшей сестре в Москву: "У папы здоровый вид. Он уходит из дому на целый день. Когда он не думает об этом, он развлекается. Впрочем, он хочет казаться печальным..." Тютчев действительно пытался развлечься. В Лозанне, в Уши, в Монтрё он посещал друзей, ходил на лекции и в театр, из Женевы ездил с большой компанией в Ферней. Берега Женевского озера были ему издавна милы. Но забыть "об этом" было не так легко. Однажды, вернувшись домой с проповеди епископа Мермийо, он продиктовал младшей дочери, Марии, дневнику которой мы обязаны сведениями о времяпрепровождении Тютчева за границей, стихи:
Утихла биза... Легче дышит
Лазурный сонм женевских вод -
И лодка вновь по ним плывёт,
И снова лебедь их колышет.
Весь день, как летом, солнце греет,
Деревья блещут пестротой -
И воздух ласковой волной
Их пышность ветхую лелеет.
А там, в торжественном покое,
Разоблачённая с утра, -
Сияет Белая Гора,
Как откровенье неземное.
Здесь сердце так бы всё забыло,
Забыло б муку всю свою,
Когда бы там - в родном краю -
Одной могилой меньше было...


По дороге из Женевы в Ниццу Тютчев осматривал Лион, Марсель, Тулон, Канн. В Ницце старался развлечься, как и в Женеве, катался по окрестностям, виделся с многочисленными знакомыми и друзьями. Но восьмого декабря писал Полонскому: "Друг мой Яков Петрович! Вы просили меня в Вашем письме, чтобы я писал Вам, когда мне будет легче, и вот почему я не писал к Вам до сегодня. Зачем я пишу к Вам теперь, не знаю, потому что на душе всё то же, а что это - то же - для этого нет слов. Человеку дан был крик для страдания, но есть страдания, которых и крик вполне не выражает... С той минуты, как я прошлым летом встретил Вас в Летнем саду и в первый раз высказался перед Вами о том, что мне претило, и до сей минуты, если б год тому назад всё мною пережитое и перечувствованное приснилось мне с некоторою живостью, то, мне кажется, я, не просыпаясь, тут же на месте и умер от испуга. Не было, может быть, человеческой организации лучше устроенной, чем моя, для полнейшего восприятия известного рода ощущений. Ещё при её жизни, когда мне случалось при ней, на глазах у неё, живо вспомнить о чём-нибудь из нашего прошедшего, я помню, какою страшною тоскою отравлялась тогда вся душа моя, и я тогда же, помнится, говорил ей: "Боже мой, ведь может же случиться, что все эти воспоминания - всё это, что и теперь, уже теперь так страшно, - придётся одному из нас повторять одинокому, переживши другого", - но эта мысль пронизывала душу и тотчас же исчезала. А теперь? Друг мой, теперь всё испробовано, ничто не помогло, ничто не утешило, не живётся, не живётся... Одна только потребность ещё чувствуется, поскорей торопиться к вам, туда, где ещё что-нибудь от неё осталось, дети её, друзья, весь её бедный домашний быт, где было столько любви и столько горя, но всё это так живо, так полно ею, так, что за тот бы день, прожитый с нею, тогдашнею моею жизнью, я охотно бы купил, но ценою - ценою чего? Этой пытки, ежеминутной пытки, этого удела, чем стала теперь для меня жизнь... О, друг мой Яков Петрович, тяжело, страшно тяжело, я знаю, часть этого Вы на самом себе испытали, часть, но не всё. Вы были молоды, Вы не четырнадцать лет... (у Тютчева не дописано. - ред.) Ещё раз меня тянет в Петербург, хоть я и знаю и предчувствую, что и там... но не будет по крайней мере того страшного раздвоения в душе, какое здесь. Здесь даже некуда и приютить своего горя... Мне бы почти хотелось, чтобы меня вытребовали в Петербург именем нашего комитета, к чему, кажется, есть и причина - вследствие нездоровья Комаровского, - что он, бедный? Очень, очень отрадно будет мне с Вами увидеться, милый мой Яков Петрович. Скажите то же от меня и Майкову. Обоих вас от души благодарю за вашу дружбу и много, много дорожу ею... Господь с Вами. Простите и до близкого свидания. Ф.Тютчев".
Через два дня он пишет Георгиевскому: "Друг мой Александр Иванович! Роковая была для меня та минута, в которую я изменил своё намерение ехать с Вами в Москву... Этим я себя окончательно погубил. Что сталось со мною? Чем [стал] я теперь? Уцелело ли что от того прежнего меня, которого Вы когда-то, в каком-то другом мире, там, при ней, знали и любили, - не знаю. Осталась обо всём этом какая-то жгучая, смутная память, но и та часто изменяет, одно только присуще и неотступно - это чувство беспредельной, бесконечной, удушающей пустоты. О, как мне самого себя страшно... Но погодите... Я теперь продолжать не в состоянии. Сколько времени я носился и боролся с мыслью, писать ли к Вам или нет... Горе, подобное моему, это та же проказа. И нуждаешься в людях и дичишься людей. Невольно чувствуешь, что нельзя, не должно, не позволительно приближаться к ним, рассчитывать на их сострадание, что есть такие болезни, которые просто отталкивают участие и должны замкнуться и совершить до конца свой процесс внутри человека..."
В конце ноября или в декабре были написаны стихи:
О, этот юг, о, эта Ницца!..
О, как их блеск меня тревожит!
- Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет - и не может...
Нет ни полёта, ни размаху -
Висят поломанные крылья -
И вся она, прижавшись к праху,
Дрожит от боли и бессилья...


Это и два предшествующих стихотворения Тютчев послал в начале декабря Георгиевскому. "Вы знаете, - писал он, - как я всегда гнушался этими мнимопоэтическими профанациями внутреннего чувства, этою постыдною выставкою своих язв сердечных. Боже мой, Боже мой. Да что общего между стихами, прозой, литературой, целым внешним миром и тем... страшным, невыразимо невыносимым, что у меня в эту самую минуту в душе происходит, - этою жизнью, которою вот уже пятый месяц я живу и о которой столько же мало имею понятия, как о нашем загробном существовании, и она-то - вспомните же, вспомните о ней, она - жизнь моя, с кем так хорошо было жить, так легко и так отрадно, она же обрекла теперь меня на эти невыразимые адские муки..."
В конце января Тютчев был, по свидетельству дочери, нездоров и полон грустных предчувствий. Средиземное море не могло исцелить его печаль. В начале февраля он выдал дочь замуж, а через месяц выехал с женой в Россию. По дороге он остановился на десять дней в Париже, виделся там с друзьями, обедал с Герценом (который писал Огарёву: "Тютчев ещё больше мёд и млеко") и ещё раз говорил о своём горе с Тургеневым, вспоминавшим позже: "Мы, чтобы переговорить, зашли в кафе на бульваре и, спросив себе из приличия мороженого, сели под трельяжем из плюща. Я молчал всё время, а Тютчев болезненным голосом говорил, и грудь его сорочки под конец рассказа оказалась промокшею от падавших на неё слёз..."
В последних числах марта, всё ещё в очень подавленном состоянии духа, он вернулся в Петербург. Здесь с него потребовали стихов по случаю сотой годовщины со дня смерти Ломоносова, исполнявшейся 4 апреля, и он накануне этого дня переслал их Майкову с припиской: "Вот вам, друг мой Аполлон Николаевич, несколько бедных рифм для вашего праздника, в теперешнем моём расположении не могу больше".
Вскоре должна была его постигнуть новая утрата. Туберкулёзом, унаследованным от матери, заболела старшая дочь Елены Александровны, Лёля, носившая фамилию отца, как и её два брата (все трое были усыновлены Тютчевым с согласия его жены Эрнестины Феодоровны). Девочке шёл четырнадцатый год. Зимой, когда Тютчев был за границей, случилась неприятность, тяжело отозвавшаяся на её здоровье. На приёме в известном пансионе madame Truba, где она воспитывалась, какая-то незнакомая с семейными обстоятельствами Тютчева дама спросила её, как поживает её maman, имея в виду Эрнестину Фёдоровну. Когда Лёля Тютчева поняла причину недоразумения, она убежала домой к А. Д. Денисьевой и объявила, что в пансион больше не вернётся. У неё сделался нервный припадок, а к весне обнаружилась скоротечная чахотка, 2 мая она умерла, и в тот же день умер её маленький брат Коля, которому не было ещё и трех лет. Один лишь пятилетний Федя выжил и на много лет пережил отца. Учился он в престижном заведении - Лицее Каткова, и долгое время был на попечении старшей дочери поэта, Анны Феодоровны Тютчевой и ее мужа Ивана Сергеевича Аксакова.

Два года спустя совсем по другому, не касавшемуся его лично поводу Тютчев писал жене: "Вот разница между ранами физическими и духовными: первые складываются одна с другой, тогда как вторые чаще всего исключают друг друга". Быть может, мысль эта явилась плодом собственного его опыта, того, что было пережито той весной, после возвращения из Ниццы в Петербург. Можно предположить, что эта новая двойная утрата не столько стала для Тютчева новым горем, сколько углубила и продлила старое. В эти дни он написал "Певучесть есть в морских волнах...". П.В. Быков, видевший его тогда же, вспоминал через полвека: "Тютчев в то время был страшно удручён потерями дочери и особы, горячо им любимой. Я выразил ему моё соболезнование. Он почти со слезами благодарил меня и сказал: "Нет пределов моему страданию, и нет выше моей любви к той, которая дала мне столько счастья. Испытали ли вы такое состояние, когда всё существо проникается, каждая вена, этим всеобъемлющим чувством? "И если загробная жизнь нам дана", как говорит Баратынский, я утешаю себя только загробным свиданием... Но ведь это утешение всё-таки не примиряет с действительностью..." Тогда же писал он Полонскому в ответ на его стихи:
Нет боле искр живых на голос твой приветный -
Во мне глухая ночь и нет для ней утра...
И скоро улетит - во мраке незаметный -
Последний, скудный дым с потухшего костра.

Правда, через неделю после этих строк было написано мадригальное стихотворение, посвящённое Н.С. Акинфиевой, но оно свидетельствует лишь о той потребности в обществе, особенно женском, которое Тютчева никогда не покидало. Под этим покровом нежности, общительности, разговорчивости продолжала зиять полная опустошённость, получившая самое глубокое своё выражение в стихах "Есть и в моём страдальческом застое...". Мертвенность души, тупая тоска, невозможность осознать самого себя противопоставлены в них жгучему, но живому страданию, точно так же, как при жизни Елены Александровны противопоставлялось могущество её любви той неспособности любить, которую испытывал поэт, когда сознавал себя "живой души твоей безжизненным кумиром".

В конце июня он пишет М.А. Георгиевской: "Я должен признаться, что с той поры не было ни одного дня, который я не начинал бы без некоторого изумления, как человек продолжает ещё жить, хотя ему отрубили голову и вырвали сердце". Две годовщины помянул он тем летом скорбными стихами: 15 июля в Петербурге написал "Сегодня, друг, пятнадцать лет минуло...", а 3 августа в Овстуге:
Вот бреду я вдоль большой дороги
В тихом свете гаснущего дня,
Тяжело мне, замирают ноги...
Друг мой милый, видишь ли меня?
Всё темней, темнее над землёю -
Улетел последний отблеск дня...
Вот тот мир, где жили мы с тобою,
Ангел мой, ты видишь ли меня?
Завтра день молитвы и печали,
Завтра память рокового дня...
Ангел мой, где б души ни витали,
Ангел мой, ты видишь ли меня?


В этом месяце Тютчеву было особенно тяжело. Близкие отмечают его раздражительность: ему хотелось, чтобы они выказывали больше участия к его горю. 16 августа он пишет М.А. Георгиевской: "Мои подлые нервы до того расстроены, что я пера в руках держать не могу...", а в конце сентября ей же из Петербурга: "Жалкое и подлое творение человек с его способностью всё пережить", но сам он полгода спустя в стихах к гр. Блудовой скажет, что "пережить - не значит жить". "Нет дня, чтобы душа не ныла..." написано в том же году поздней осенью. Следующей весной Тютчев не хотел ехать за границу и писал Георгиевским: "Там ещё пустее. Это я уже испытал на деле". Летом того же года он жаловался из Царского жене: "Я с каждым днём становлюсь всё несноснее, моему обычному раздражению способствует немало та усталость, которую я испытываю в погоне всеми способами развлечься и не видеть перед собой ужасной пустоты".
Конечно, время, как принято выражаться, "делало своё дело". Прошёл ещё год. Упоминание о Елене Александровне в переписке исчезает. Но известно, что осенью этого года на одном из заседаний Совета Главного управления по делам печати, которого он состоял членом, Тютчев был весьма расстроен и что-то рисовал или писал карандашом на листке бумаги, лежавшей перед ним на столе. После заседания он ушёл в раздумье, оставив листок. Один из его сослуживцев, граф Капнист, заметил, что вместо деловых заметок там были стихотворные строчки. Он взял листок и сохранил его на память о Тютчеве:
Как ни тяжёл последний час -
Та непонятная для нас
Истома смертного страданья, -
Но для души ещё страшней
Следить, как вымирают в ней
Все лучшие воспоминанья.


Прошла ещё одна петербургская зима, потом весна... В июне Тютчев написал:
Опять стою я над Невой,
И снова, как в былые годы,
Смотрю и я, как бы живой,
На эти дремлющие воды.
Нет искр в небесной синеве,
Всё стихло в бледном обаянье,
Лишь по задумчивой Неве
Струится бледное сиянье.
Во сне ль всё это снится мне,
Или гляжу я в самом деле,
На что при этой же луне
С тобой живые мы глядели?


Понимать это следует буквально. Ему не хватало жизни, и ему оставалось не долго жить. Он скончался в июле 1873 года ( В очерке о Великой княгине Елене Павловне мною было ошибочно указано: апрель 1873 года - автор!)

Даже в последних его увлечениях : романтических письмах к баронессе Елене Карловне Услар - Богдановой, мадригалах Надежде Акинфьевой - Горчаковой, полушутливых стихотворных строчках Великой Княгине Елене Павловне , лежит всего лишь "отсвет", легкое дыхание последней Любви Тютчева, ее всполохи и тени: Это - лишь попытка заполнить ту сердечную пустоту, что образовалась в душе Поэта после ухода Любимой Женщины. Это столь естественно для Поэта.. Столь понятно. Но столь - горько!
*В одной из публикаций в периодической печати последнего времени, я наткнулась на заметку о том, что рядом с могилой Елены Александровны Денисьевой на Волковом кладбище выстроена часовня.

Был ли на ней восстановлен крест с датой рождения Последней Музы Поэта - не сообщалось.. Я так и не знаю, когда она родилась...

"Copyright: Светлана Макаренко (Princess), 2007

15

Здесь сердце так бы всё забыло,
Забыло б муку всю свою,
Когда бы там - в родном краю -
Одной могилой меньше было
...   Какая грустная история http://s11.radikal.ru/i184/1007/01/9db9481cc2e7.gif

16

Елизавета Дмитриева (Черубина де Габриак)
( 31.03.1887 года [Петербург] - 15.01.1928 года [Ташкент])

Серебряный век был эпохой загадочной. Его история полна удивительных персонажей. Одна из блистательных мистификаций Серебряного века была связана с именем Черубины де Габриак. Кто же скрывался под этим именем?
Интересно, что именно Серебряный век дал русскому искусству многих великих женщин - актрис, художниц, поэтов: Вера Комиссаржевская, Забелла Врубель, Наталья Волохова, Александра Экстер, Марина Цветаева, Софья Парнок, Зинаида Гиппиус, Наталья Крандиевская-Толстая, и конечно, Анна Ахматова... то была эпоха романтическая. И природа шла ей навстречу.

Женщины, перечисленные мною выше, не только очень талантливы, но и хороши собой, а некоторые из них просто красавицы. А что же делать некрасивым? Вероятно, создавать мифы. Одна из блистательных мистификаций Серебряного века была связана с именем Черубины де Габриак. Кто же скрывался под этим именем?

Случайная встреча в Париже... Однажды, летом 1907-го, Николай Гумилев, учившийся тогда в Сорбонне (Париж), попал в мастерскую художника Себастьяна Гуревича. Себастьян был занят портретом русской девушки. Во время позирования Гумилев разговорился с ней, стал читать стихи из будущей книги "Романтические цветы" (вскоре вышла в Париже). Оказалось, что она тоже учится в Сорбонне, изучает средневековье, рыцарские романы, старинные хроники. Она великолепно говорила по-французски и читала в подлиннике стихи Вийона, Бодлера, Верлена... Естественно, Николай Гумилев, истинный рыцарь, пошел ее провожать. Они долго бродили по ночному Парижу. Наконец дошли до ее дома, недалеко от подъезда стояла цветочница с корзиной гвоздик. Гумилев купил для спутницы самый красивый букет этих золотистых цветов, нежных, пушистых, как молоденький зверек. И эту прогулку с поэтом, и этот букет гвоздик девушка запомнила на всю жизнь. И не раз писала об этом в письмах... И еще было свидание с ней. И снова в мастерской Гуревича.

Гумилев, как известно, горячо интересовался женщинами, но эта девушка не стала его подругой. Все мысли его, все чувства были тогда направлены к одной-единственной женщине - Анне Ахматовой. Его угнетали ее отказы от замужества, мучила ревность. Ведь он знал, что у нее уже был любовник. Все это было настолько невыносимо, что он решил свести счеты с жизнью. Поехал в Нормандию - топиться. По счастливой случайности трагедия не произошла.

Вскоре жизнь в Париже показалась ему законченной, занятия в Сорбонне стали надоедать, он увлекся прозой, эссеистикой, философией, антропософией... почувствовал, что вышел на новую поэтическую стезю. Захотелось в Россию. И он уехал в Петербург. Там поступил в университет, на юридический факультет. Жил Гумилев у родителей в Царском Селе. Но в Петербурге снял небольшую квартиру, в центре, на Гороховой улице. Сюда приходили художники, рисовали его, приходили интересные женщины, он любил читать им стихи.

В это время Гумилев был довольно частым гостем на "Башне" Вячеслава Иванова.

"Башня" - это квартира Вячеслава Иванова на Таврической, 25. Собственно, это была пристройка к большому шестиэтажному дому. Из квартиры можно было выйти на крышу дома, а внизу - летний сад, где весной заливались соловьи. Здесь, на "Башне", по средам собиралась литературная богема. Говорили о стихосложении, литературе, путешествиях в экзотические страны... Этажом ниже жил Максимилиан Волошин, только что женившийся. Он вместе с женой Маргаритой Сабашниковой часто поднимался на "Башню". На одной из таких "сред" Максимилиан Волошин познакомил молодую начинающую поэтессу Елизавету Дмитриеву с Николаем Гумилевым. Они тотчас вспомнили друг друга: ночной Париж, кафе "Черная кошка", сеанс позирования у Себастьяна Гуревича... Елизавета Дмитриева об этой новой встрече вспоминала так: "Это был значительный вечер в моей жизни... Мы много говорили с Гумилевым об Африке, почти с полуслова понимая друг друга... Он поехал меня провожать, и тут же сразу мы оба с беспощадной ясностью поняли, что это "встреча" и не нам ей противиться".

Роман Гумилева с Лилей Дмитриевой был бурным, но коротким. В ее альбоме, подаренном Гумилевым, есть такие его слова:

Не смущаясь и не кроясь,
Я смотрю в глаза людей.
Я нашел себе подругу
Из породы лебедей.


Но образ Волошина заслонил собой Гумилева... Макс Волошин любезно пригласил Гумилева и Дмитриеву к себе в Коктебель. И они оба в начале июня приехали к нему в гости. Для Гумилева и Дмитриевой первые дни в Коктебеле были феерическими. Прогулки по красивейшим окрестностям, купания в теплом море, увлекательные беседы и, конечно, молодая близость мужчины и женщины. Гумилев в Коктебеле начал относиться к Дмитриевой серьезно. В это время он писал поэму и часто по ночам (благо было тепло и светло) читал строки из нее своей подруге. Но неожиданно в ее душе что-то смешалось, ей было как-то трудно его слушать, воображение целиком занимал Волошин, его поэзия. Наконец она свой выбор сделала. И неожиданно попросила Гумилева уехать. А он счел это за женский каприз и подчинился. Она же оставалась в Коктебеле до конца сентября, и, как сама говорила, "это были лучшие дни ее жизни".

...Осенью 1909 года в редакцию журнала "Аполлон" пришло письмо в конверте лилового цвета. Редактор журнала эстет Сергей Маковский, бережно вскрыв конверт, увидел белоснежные листки со стихами, которые были надушены и переложены сухими листьями. Он созвал всю редакцию, состоявшую в основном из молодых мужчин, и они стали вместе читать стихи. Строки их были ярки, пряны, сексуальны... Завороженным редакторам автор стихов казался женщиной необычайной красоты и "талантливой смелости". Ее имя было загадочно, как она сама,- Черубина де Габриак. Как же все это произошло?

Максимилиан Волошин, оставшись с Елизаветой Дмитриевой вдвоем в своем Коктебеле, ежедневно слушал ее стихи. Возникла идея послать их в Петербург в "Аполлон". Но, посланные туда, они были отложены. Тогда Макс Волошин, всегда склонный к розыгрышам, мистификациям, решил подыскать Лиле (так он называл Елизавету Дмитриеву) какой-нибудь экстравагантный псевдоним. Имя Черубина он нашел в одном из романов Брэт Гарта, "примерили" его к Лиле, обоим понравилось. Звонкая же фамилия Габриак тоже была вызвана необычной фантазией Макса...

"Аполлон" публично объявил ее поэтессой будущего и напечатал присланные стихи тотчас.

Так началась Мистификация Века. Через всю жизнь Елизаветы Дмитриевой прошла духовная связь с Максом Волошиным. Он сумел внушить ей, что она талантлива и что ее ждет великое будущее. С ведома наставника она продолжала высылать стихи в "Аполлон", но открыть свою "тайну" решительно отказывалась. Черубина сообщала Сергею Маковскому, что сотрудничество с "Аполлоном" может быть только эпистолярным.

Стихи ее были великолепны и волновали всех сочетанием чувственности, печали, старомодности.

Замкнули дверь моей обители
Навек утерянным ключом:
И Черный Ангел, мой хранитель
Стоит с пылающим мечом,
Но блеск венца и пурпур трона
Не увидать моей тоске,
И на девической руке -
Ненужный перстень Соломона.

«Эти руки со мной неприступно
Средь ночной тишины моих грез,
Как отрадно, как сладко-преступно
Обвивать их гирляндами роз.

Я целую божественных линий
На ладонях священный узор...
(Запевает далеких Эриний
В глубине угрожающий хор.)

Как люблю эти тонкие кисти
И ногтей удлиненных эмаль,
О, загар этих рук золотистей,
Чем Ливанских полудней печаль.

Эти руки, как гибкие грозди,
Все сияют в камнях дорогих.
Но оставили острые гвозди
Чуть заметные знаки на них».

Весь "Аполлон" ждал ее телефонных звонков. Она говорила нежным, завораживающим голосом о том, что в доме ее царит необычайная строгость, что она ревностная католичка, в детстве воспитывалась в монастыре. Сообщала, что говорит и пишет на любых языках. На вопрос - хороша ли она, отвечала: "Недурна. Высока, с длинными волосами ярко-бронзового цвета, худая и, хотя немного прихрамывает, стройная, с легкой походкой". Николай Гумилев, убежденный в своей неотразимости, уже назначал день, когда он победит эту монахиню-колдунью. Он восхищался ее стихами:

В слепые ночи полнолунья
Глухой тревогою полна,
Завороженная колдунья,
Стою у темного окна...

Весь Петербург гадал, что это за странное имя - Черубина де Габриак? И "Аполлон" раскупался немедленно. Читатели требовали напечатания не только ее стихов, но и ее биографии. Сотрудники "Аполлона" почти сходили с ума. Но, слава Богу, мистификация длилась недолго.

"Во многих женщинах сидит червоточина". А тем временем Елизавета Дмитриева ходила с Волошиным в музеи, театры, на "Башню" Вячеслава Иванова... Однажды сотрудник "Аполлона" поэт и переводчик Гюнтер услышал ночной разговор Елизаветы Дмитриевой с Николаем Гумилевым (при разъезде гостей у Вячеслава Иванова на "Башне"). Она рассказывала Гумилеву, что ее все время преследует двойник, который ходит за ней по пятам по мостовым Петербурга. Гумилев недоуменно смотрел на нее, пожимая плечами. Он не пошел ее провожать. Зато Гюнтер, поэт и переводчик, напросился в провожатые. Они шли по ночному Петербургу, было холодно, он промерз, слушая ее бесконечные рассказы о личностных преображениях, о теософии. Увидев, что Гюнтеру стало скучно, Елизавета Дмитриева резко спросила его: "Вам понравились мои пародии на Черубину де Габриак, которые я только что прочитала у Иванова?" Гюнтер ответил: "Да какая там Черубина? Все это миф. Наш Мако придумал эту поэтессу, чтобы увеличить тираж ''Аполлона...''" Елизавета Дмитриева близко подошла к Гюнтеру и страстно поцеловала его в губы. "Черубина де Габриак - это я".

Ганс Гюнтер не мог поверить тому, что она говорит. Но ночь он провел с ней. А наутро побежал к Кузмину рассказать о том, что узнал. Кузмин, посмеиваясь, бросил такую фразу: "Я давно говорил Маковскому, что надо прекратить эту игру. Но аполлоновцы меня и слушать не хотели... Во многих женщинах сидит червоточина!" Гюнтер стал распространять слухи в литературном Петербурге о том, что Гумилев подсмеивается над Елизаветой Дмитриевой, считая ее сумасшедшей. И до Максимилиана Волошина дошли слухи об этой злой сентенции.

...Огромная мастерская сценографа и художника Алексея Головина, находившаяся на последнем этаже Мариинского театра, была заполнена сотрудниками журнала "Аполлон". А внизу, прямо под мастерской, была сцена, и в тот вечер давали "Орфея" Глюка. И вдруг - раздавшаяся увесистая пощечина заглушила все звуки, доносившиеся снизу. Это Макс Волошин "рассчитывался" с Николаем Гумилевым. Молодой поэт еле устоял на ногах, но, придя в себя, бросился на Волошина с кулаками. Кто-то встал между ними, и тогда Николай Степанович Гумилев, заложив руки за спину, выпрямившись, произнес: "Я вызываю Вас на дуэль!"

Местом поединка выбрали Новую Деревню, расположенную недалеко от Черной речки, где 75 лет назад стрелялся Пушкин с Дантесом. 22 ноября 1909 года в восемнадцать часов противники должны были стоять друг против друга, но - дуэль задерживалась. Сначала машина Гумилева застряла в снегу. Он вышел и стоял поодаль в прекрасной шубе и цилиндре, наблюдая за тем, как секунданты и дворники вытаскивают его машину. Макс Волошин, ехавший на извозчике, тоже застрял в сугробе и решил идти пешком. Но по дороге потерял калошу. Без нее стреляться он не хотел. Все секунданты бросились искать калошу. Наконец калоша найдена, надета, Алексей Толстой, секундант Волошина, отсчитывает шаги. Николай Гумилев нервно кричит Толстому: "Граф, не делайте таких неестественных широких шагов!.."

Гумилев встал, бросил шубу в снег, оказавшись в смокинге и цилиндре. Напротив него стоял растерянный Волошин в шубе, без шапки, но в калошах. В глазах его были слезы, а руки дрожали. Алексей Толстой стал отсчитывать: раз, два... три! Раздался выстрел. Гумилев промахнулся. А у растерянного Волошина курок давал осечку. Гумилев крикнул: "Стреляйте еще раз!" И снова выстрела не произошло. Гумилев требовал третьего выстрела, но, посовещавшись, секунданты решили, что это не по правилам. Впоследствии Волошин говорил, что он, не умея стрелять, боялся сделать случайный неверный выстрел, который мог бы убить противника. Дуэль окончилась ничем.

Вся желтая пресса писала об этой "смехотворной дуэли", смеялись над двумя известными поэтами, как могли. Саша Черный назвал Максимилиана Волошина "Ваксом Калошиным".

А в десять часов утра после дуэльного дня Сергей Маковский принимал в "Аполлоне" Черубину де Габриак. Он сказал: "Ну пусть она не испанка, русская, она мне еще ближе, пусть некрасива, пусть прихрамывает, но она близка мне по духу, по таланту, я не могу ее оставить..." Но, когда он увидел вошедшую в кабинет Елизавету Дмитриеву, он был поражен... И не мог выговорить ни слова. И хотя Черубина де Габриак осталась в его памяти навсегда, он включал в свои мемуары ее литературный портрет, где она возникает живым персонажем Серебряного века. Все же для Дмитриевой произведенное ею впечатление было ударом, от которого трудно оправиться. Она перестала писать стихи, уединилась... и вскоре уехала на Урал, где ждал ее друг, влюбленный в нее с детства. Он был простым инженером, но она вышла за него замуж, взяв его фамилию. Серьезно увлеклась теософией и антропософией, занималась в Мюнхене у Рудольфа Штейнера, а через несколько лет вернулась к стихам. В 20-е годы писала вместе с Маршаком пьесы для детского театра, занималась переводами, встретила своего будущего библиографа Е.Я. Архиппова, который собрал и издал все ее творчество. От советской власти Дмитриева-Васильева пострадала уже за антропософию, ее арестовали и выслали из Петрограда.

"Домик под грушевым деревом". 29 ноября 1909 года в Киеве, в Большом зале Купеческого собрания Алексей Толстой, Петр Потемкин, Евгений Зноско-Боровский, Владимир Пяст, Михаил Кузмин, Николай Гумилев, один за другим, читали с эстрады свои последние стихотворения. Выйдя на эстраду, Гумилев увидел среди публики Анну Ахматову, она внимательно слушала. Потом они гуляли по ночному Киеву. И на новое, довольно робкое предложение Гумилева стать его женой она наконец ответила согласием... Помогла мистификация!

Анна Ахматова никогда не сочувствовала Черубине де Габриак, считая эту мистификацию позорной.

...1942 год, Ташкент. Война. Ахматову вместе с другими писателями эвакуировали в столицу Узбекистана. Дети писателей относились к Анне Андреевне благоговейно, робко просили ее читать чтихи, сопровождали в военный госпиталь к раненым... Однажды по просьбе известного ташкентского букиниста Дивова ее ретивые поклонники привели поэтессу в условленное им место. Они увидели, что Дивов держал в руках чудную книжечку, называвшуюся "Домик под грушевым деревом". Дивов открыл эту книжечку и нараспев стал читать стихи. Вдруг Ахматова схватила за руку сопровождавшего ее юного поэта и тихо сказала: "Бежим..." Удивленный Дивов остановил их, протягивая Ахматовой это изящное издание стихов: "Я храню эту бесценную книжку пятнадцать лет. Она единственная в нашем городе. А ведь ее автор - известная вам Черубина де Габриак...

Я прибежала из улиц шумных,
Где бьют во мраке немые крылья,
Где ждут безумных
Соблазны мира и вся Севилья.

Анна Андреевна, я хочу показать Вам этот домик под грушевым деревом, вот он, совсем рядом..." Ахматова твердо сказала своему юному собеседнику: "Боже, он не знает, как это далеко отсюда..." Да, для России настали совсем другие времена...

"Домик под грушевым деревом". Вышла эта книжечка в 1928 году, в последний год жизни Елизаветы Дмитриевой. Но разве это не мистика, не волшебство - на титульном листе этой изящной книжечки стоит имя: Ли Сян Цзы. Да, интересно распутывать сплетение судеб: Ли Сян Цзы - древний китайский поэт, находившийся в долгой ссылке. Что это?.. Совпадение судеб?.. Трагедия времени?..

«На столе синий-зеленый букет
Перьев павлиньих...
Может, я останусь на много, много лет
Здесь в пустыне...
«Если ты наступил на иней,
Значит, близок и крепкий лед».
Что должно придти, то придет».

Литературная мистификация оказалась властной силой, одолевшей поэтессу: ее творческая жизнь началась с мифа и кончилась им.

(Светлана Магидсон)

17

какая интересная судьба! спасибо Tais


Вы здесь » Ветер странствий » В глубь веков » Личности, что оставили след в истории