Ветер странствий

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ветер странствий » В глубь веков » Любимые актёры и актрисы


Любимые актёры и актрисы

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

На создание этой темы меня натолкнула Вереск (спасибо тебе! http://s003.radikal.ru/i202/1007/a4/b198e37cd661.gif ) Потому и начну именно с этой актрисы http://s44.radikal.ru/i105/1007/d1/6acad9b42197.gif

ФАИНА РАНЕВСКАЯ. Случаи. Шутки. Афоризмы  (Составитель Игорь Захаров)
http://s16.radikal.ru/i190/1008/42/85c2a6465d1f.jpg
   
ОТ ИЗДАТЕЛЯ

     Фаина  Георгиевна Раневская прожила долго -- 88 лет (родилась в 1896, а
умерла в 1984 году). Актриса, способная заменить собой всю труппу; философ с
цигаркой,  скандальная особа,  язвительная дама с  толстым  голосом, страшно
одинокая и ранимая душа... Гремучая смесь!
     Она  никогда  не  стесняла себя в  выражениях.  Многие полагали,  будто
Раневская придумывала шутки, афоризмы, которые потом разлетались по Москве и
двигались  дальше.  На  самом  деле  Фаине Георгиевне  незачем  было  что-то
сочинять. Ее остроумие сродни рефлексу -- оно непроизвольное.
     Этот  сборник  включил  в  себя  афоризмы,  шутки, анекдоты,  житейские
истории, автор или главная героиня которых -- Ф.Г.Раневская. Немало  историй
уже было опубликовано -- прежде всего в вышедшей в "Захарове" одновременно с
этим сборником  большой книге А.В.Щеглова  "Раневская. Фрагменты жизни". Еще
больше впервые появляется только здесь. При этом,
кроме очевидных случаев, вопрос об авторстве решен не окончательно.
Почему? Потому что удачные беспризорные шутки  часто приписывали  Раневской.
Причем  гораздо  чаще,  чем,  например,  ее  друзьям  -- известным  шутникам
Ростиславу Плятту или Рине Зеленой.
     Для дотошных -- анекдот. Двое спорят о том, кто произнес фразу, ставшую
крылатой -- Пушкин или  Лермонтов. Устав препираться, спорщики решили: "Тебе
это сказал Пушкин, а мне -- Лермонтов".
     Составитель  и  издатель  благодарят Фаину Георгиевну  Раневскую  и  ее
"эрззац-внука" Алексея Валентиновича Щеглова, Анну Ахматову, Веру Марецкую и
Рину Зеленую, Виктора и Михаила Ардовых, Юрия Борева и Иосифа Раскина,  Илью
Вайсфельда,  Василия Катаняна, Зиновия  Паперного, Бенедикта Сарнова, Бориса
Филиппова и Валентина Школьникова, а также М.Путинковского  и  Е.Ямпольскую,
М.Райкину и Д.Щеглова,
Т.Г.Ничипорович, Г.П.Лобарева и Н.М.Панфилову.
     Еще мне  незаслуженно приписывают  заимствования из  таких авторов  как
Марк  Твен, Бернард  Шоу, Тристан  Бернар, Константин  Мелихан и даже Эзоп и
Аристотель.  Мне это,  конечно,  лестно,  и  я  их  поэтому  тоже благодарю,
особенно Аристотеля и Эзопа.

http://s50.radikal.ru/i129/1008/7b/989323f37bc3.gif

2

ГЛАВА I

     ЖИЗНЬ, или ОПЫТ СО СМЕРТЕЛЬНЫМ ИСХОДОМ

     "Душа - не жопа, высраться не может"
     Шаляпин в передаче Раневской

     Раневская выносила жестокие определения другим.
     Определения, смахивающие на решение судебных инстанций.
     Но не щадила и себя.

     Настоящая  фамилия   Раневской  --   Фельдман.  Она   была   из  весьма
состоятельной   семьи.    Когда    Фаину   Георгиевну   попросили   написать
автобиографию,  она начала так: "Я -- дочь небогатого нефтепромышленника..."
Дальше дело не пошло.
     В архиве Раневской осталась такая запись:
     "Пристают, просят писать, писать о себе. Отказываю. Писать о себе плохо
-- не хочется. Хорошо -- неприлично. Значит, надо молчать. К тому же я опять
стала делать ошибки, а это постыдно. Это  как клоп на манишке.  Я знаю самое
главное,  я  знаю, что  надо  отдавать, а не  хватать.  Так  доживаю с  этой
отдачей. Воспоминания -- это богатство старости".
     В  юности, после революции, Раневская очень  бедствовала  и  в  трудный
момент обратилась за помощью к одному из приятелей своего отца.
     Тот ей сказал:
     -- Дать дочери Фельдмана мало -- я не могу. А много--у меня уже нет...
     -- Первый  сезон в  Крыму,  я  играю  в  пьесе  Сумбатова  Прелестницу,
соблазняющую юного красавца. Действие происходит в горах  Кавказа. Я стою на
горе  и  говорю  противно-нежным  голосом:  "Шаги  мой  легче  пуха, я  умею
скользить,  как  змея..."  После  этих слов мне удалось  свалить  декорацию,
изображавшую  гору,  и  больно  ушибить партнера. В  публике  смех, партнер,
стеная, угрожает оторвать мне голову. Придя домой, я дала себе слово уйти со
сцены.
     -- Белую лисицу, ставшую грязной, я самостоятельно выкрасила чернилами.
Высушив, решила украсить ею туалет, набросив лису на шею. Платье на мне было
розовое, с претензией на элегантность. Когда я начала кокетливо беседовать с
партнером  в комедии  "Глухонемой (партнером  моим был актер  Ечменев),  он,
увидев  черную  шею,  чуть  не потерял сознание.  Лисица на мне  непрестанно
линяла. Публика  веселилась при виде моей черной шеи, а с премьершей театра,
сидевшей  в ложе,  бывшим моим педагогом, случилось нечто  вроде истерики...
(это была П.Л.Вульф). И это был второй повод для меня уйти со сцены.
     -- Знаете, -- вспоминала через полвека Раневская,  -- когда  я  увидела
этого лысого на броневике, то поняла: нас ждут большие неприятности.
     О своей жизни Фаина Георгиевна говорила:
     -- Если  бы я,  уступая просьбам, стала  писать о  себе,  это  была  бы
жалобная книга -- "Судьба -- шлюха".
     -- В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали
и рвали на части.
     Как я завидую безмозглым!
     -- Кто  бы  знал мое одиночество? Будь он проклят,  этот  самый талант,
сделавший меня несчастной...
     - Страшно грустна моя жизнь. А  вы хотите, чтобы я воткнула в жопу куст
сирени и делала перед вами стриптиз.
     -- Я -- выкидыш Станиславского.
     --  Я провинциальная актриса.  Где я только ни служила! Только в городе
Вездесранске не служила!..
     В свое время именно Эйзенштейн дал застенчивой, заикающейся дебютантке,
только  появившейся  на  "Мосфильме",  совет,  который  оказал  значительное
влияние на ее жизнь.
     -- Фаина, --  сказал  Эйзенштейн,  --  ты  погибнешь, если не научишься
требовать  к  себе внимания,  заставлять людей  подчиняться твоей  воле.  Ты
погибнешь, и актриса из тебя не получится!
     Вскоре Раневская продемонстрировала наставнику, что кое-чему научилась.
     Узнав, что  ее не утвердили  на роль в  "Иване  Грозном", она пришла  в
негодование и на чей-то вопрос о съемках этого фильма крикнула:
     -Лучше я буду продовать кожу с жопы, чем сниматься у Эйзенштейна!
     Автору "Броненосца" незамедлительно донесли, и он отбил из
Алма-Аты восторженную телеграмму: "Как идет продажа?"
     Я социальная психопатка. Комсомолка с веслом.
     Вы мена  можете пощупать  в метро. Это  я  там  стою,  полусклонясь,  в
купальной  шапочке  и  медных трусиках, в  которые  все  октябрята  стремятся
залезть. Я работаю  в  метро скульптурой. Меня отполировало такое количество
лап, что даже великая проститутка Нана могла бы мне позавидовать.
     -- Я, в силу отпущенного мне дарования, пропищала как комар.
     -- Я жила со многими театрами, но так и не получила удовольствия.
     Раневская вспоминала:
     -- Ахматова мне говорила: "Вы великая актриса". И тут же добавляла: "Ну
да,  я  великая артистка, и поэтому  я  ничего не  играю, меня надо сдать  в
музей. Я не великая артистка, а великая жопа".
     Долгие годы  Раневская  жила в Москве  в Старопименовском  переулке. Ее
комната в  большой коммунальной квартире упиралась  окном в  стену соседнего
дома и  даже в светлое время суток  освещалась электричеством. Приходящим  к
ней впервые Фаина Георгиевна говорила:
     -- Живу, как Диоген. Видите, днем с огнем!
     Марии Мироновой она заявила:
     -- Это не комната. Это сущий колодец. Я  чувствую себя ведром,  которое
туда опустили.
     -- Но ведь так нельзя жить, Фаина.
     -- А кто вам сказал, что это жизнь?
     Миронова  решительно   направилась  к   окну.   Подергала   за   ручку,
остановилась. Окно упиралось в глухую стену.
     - Господи! У вас даже окно не открывается...
     - По барышне говядина, по дерьму черепок...
     Эта  жуткая  комната  с   застекленным   эркером  была   свидетельницей
исторических  диалогов  и  абсурдных  сцен.   Однажды  ночью  сюда  позвонил
Эйзенштейн. И без  того  неестественно  высокий  голос  режиссера  звучал  с
болезненной пронзительностью:
     -- Фаина! Послушай внимательно. Я только что из Кремля. Ты знаешь,  что
сказал о тебе Сталин?!
     Это был один из тех знаменитых ночных просмотров, после которого
"вождь народов" произнес короткий спич:
     -- Вот товарищ Жаров  хороший актер,  понаклеит усики,  бакенбарды  или
нацепит  бороду, и все равно сразу видно,  что  это Жаров. А  вот  Раневская
ничего не наклеивает и все равно всегда разная...
     -- Как вы живете? -- спросила как-то Ия Саввина Раневскую.
     -- Дома по мне ползают тараканы, как зрители по Генке Бортникову,
-- ответила Фаина Георгиевна.
     -- Фаина Георгиевна, как ваши дела?
     -- Вы  знаете,  милочка, что  такое говно? Так оно  по сравнению с моей
жизнью -- повидло.
     -- Как жизнь, Фаина Георгиевна?
     --  Я вам  еще в прошлом году  говорила,  что говно.  Но тогда  это был
марципанчик.
     -- Жизнь -- это затяжной прыжок из п...зды в могилу.
     -- Жизнь -- это небольшая прогулка перед вечным сном.
     -- Жизнь проходит и не кланяется, как сердитая соседка.
     -- Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда  не слышала, как поют
соловьи.
     -- Когда я умру, похороните  меня и на  памятнике напишите: "Умерла  от
отвращения".
     -- Почему вы не пишете мемуаров?
     -- Жизнь  отнимает у  меня столько  времени, что  писать  о ней  совсем
некогда.
     Раневская на вопрос, как она себя сегодня чувствует, ответила:
     -- Отвратительные паспортные данные. Посмотрела в  паспорт, увидела,  в
каком году я родилась, и только ахнула...
     --  Паспорт  человека -- это  его несчастье, ибо человеку всегда должно
быть восемнадцать,  а  паспорт  лишь  напоминает, что  ты можешь  жить,  как
восемнадцатилетняя.
     Раневская говорила:
     -- Старость -- это просто свинство. Я считаю,  что это невежество Бога,
когда  он позволяет доживать  до  старости.  Господи, уже все ушли, а  я все
живу. Бирман -- и та умерла, а уж от нее я этого никак не ожидала.  Страшно,
когда  тебе  внутри  восемнадцать,  когда  восхищаешься  прекрасной музыкой,
стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь
жить!
     "Третий  час ночи...  Знаю, не засну, буду думать,  где достать деньги,
чтобы отдохнуть  во  время  отпуска  мне,  и  не  одной,  а  с П.Л.  (Павлой
Леонтьевной Вульф).
Перерыла все бумаги, обшарила все карманы и не нашла ничего похожего на
денежные знаки..." 48-й год, 30 мая.
     (Из записной книжки народной артистки.)
     Раневская  с негодованием заявляет: --  Ох уж эти несносные журналисты!
Половина лжи, которую они распространяют обо мне, не соответствует  действительности.
     -- Старая харя не стала моей трагедией -- в 22 года я уже гримировалась
старухой, и привыкла, и полюбила . старух моих в ролях.  А недавно  написала
моей сверстнице: "Старухи, я любила вас, будьте бдительны!"
     Книппер-Чехова, дивная старуха, однажды сказала мне: "Я начала душиться
только в старости".
     Старухи бывают ехидны, а к концу жизни  бывают и стервы, и сплетницы, и
негодяйки... Старухи, по моим наблюдениям, часто не обладают искусством быть
старыми. А к старости надо добреть с утра до вечера!
     -- Одиноко. Смертная тоска. Мне 81 год...
     Сижу в Москве, лето, не могу бросить  псину. Сняли мне домик за городом
и с сортиром. А в мои годы один может быть любовник -- домашний клозет.
     -- Стареть скучно, но это единственный способ жить долго.
     --  Старость, --  говорила  Раневская, --  это время,  когда  свечи  на
именинном пироге  обходятся  дороже  самого пирога,  а половина мочи идет на
анализы.
     --   Старость,   это  когда   беспокоят  не   плохие  сны,   а   плохая
действительность.
     Раневская сказала Зиновию Паперному:
     -- Молодой человек! Я ведь еще помню порядочных людей...  Боже, какая я
старая!
     -- Воспоминания -- это богатства старости.
     --  Успех  -- единственный  непростительный грех по отношению к  своему
близкому.
     -- Спутник славы -- одиночество.
     -- Одиночество как состояние не поддается лечению.
     -- Когда у попрыгуньи болят ноги, она прыгает сидя.
     -- Оптимизм -- это недостаток информации.
     Подводя итоги, Раневская говорила: -- Я родилась недовыявленной и ухожу
из жизни недопоказанной. Я недо...
     -- У меня хватило ума прожить жизнь глупо.
     -- Жизнь моя... Прожила около, все не удавалось. Как рыжий у ковра.
     -- Всю свою жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй.
     --  Ничего кроме  отчаянья от  невозможности  что-либо изменить в  моей
судьбе.

будет продолжение...

3

Глава II

     КОЛЛЕГИ, или ТВОРЧЕСКАЯ КОММУНАЛКА

     "Мне попадаются не лица, а личное оскорбление!"
    Раневская
     Раневская жила в большой коммуналке -- в мире искусства --
     так, как лишь и можно там выжить: ворча, огрызаясь, руками
     и ногами вцепившись в дверь собственной
     комнатушки.
     "Для меня  всегда было  загадкой  -- как великие актеры могли  играть с
артистами, от которых нечем  заразиться, даже насморком. Как бы растолковать
бездари: никто к вам не придет, потому что от вас нечего
взять. Понятна моя мысль неглубокая?"
     (Раневская, из зап. книжки)
     Раневская говорила:
     -- Птицы ругаются, как актрисы из-за ролей. Я видела как воробушек явно
говорил  колкости другому, крохотному и немощному,  и в результате ткнул его
клювом в голову. Все, как у людей.
     -- Я  не  признаю слова "играть". Играть можно в карты, на  скачках,  в
шашки. На сцене жить нужно.
     -- Это не театр, а дачный сортир. В нынешний  театр я хожу  так, как  в
молодости шла на аборт, а в  старости рвать зубы. Ведь знаете, как  будто бы
Станиславский  не  рождался.  Они  удивляются,  зачем  я  каждый  раз  играю
по-новому.
     О новой актрисе, принятой в театр "Моссовета":
     -- И что только ни делает с человеком природа!
     -- У нее не лицо, а копыто, -- говорила об одной актрисе Раневская.
     -- Смесь степного  колокольчика с  гремучей  змеей, --  говорила она  о
другой.
     Главный  художник   "Моссовета"  Александр  Васильев   характеризовался
Раневской так: "Человек с уксусным голосом".
     О коллегах-артистах:
     -- У этой актрисы жопа висит и болтается, как сумка у гусара.
     -- У него голос -- будто в цинковое ведро ссыт.
     Об одном режиссере:
     -- Он умрет от расширения фантазии.
     -- Пипи в трамвае -- все, что он сделал в искусстве.
     Раневская о проходящей даме: "Такая задница называется "жопа-игрунья".
     А о другой: "С такой жопой надо сидеть дома!"
     Обсуждая  только  что умершую подругу-актрису: -- Хотелось бы мне иметь
ее ноги -- у нее были прелестные ноги! Жалко -- теперь пропадут...
     Однажды   Раневская  участвовала  в  заседании  приземной  комиссии   в
театральном институте.
     Час, два, три...
     Последней абитуриентке,  в качестве  дополнительного вопроса, достается
задание:
     --  Девушка,  изобразите  нам  что-нибудь  очень  эротическое, с крутым
обломом в конце...
     Через секунду приемная комиссия слышит нежный стон:
     -- А... аа... ааа... Аа-а-а-пчхи!!!
     Раневская и Марецкая идут по Тверской. Раневская говорит:
     --   Тот  слепой,  которому   ты  подала  монетку,   не  притвора,   он
действительно не видит.
     -- Почему ты так решила?
     -- Он же сказал тебе: "Спасибо, красотка!"
     Встречаются Раневская и Марлен Дитрих.
     --  Скажите,  -- спрашивает  Раневская,  --  вот  почему вы  все  такие
худенькие да стройненькие, а мы -- большие и толстые?
     -- Просто диета у нас особенная: утром -- кекс, вечером -- секс.
     -- Ну, а если не помогает?
     -- Тогда мучное исключить.
     -- Критикессы -- амазонки в климаксе.
     --  Когда  нужно  пойти на собрание  труппы, такое  чувство, что сейчас
предстоит дегустация меда с касторкой.
     -- Деляги, авантюристы и всякие мелкие жулики пера! Торгуют  душой, как
пуговицами.
     Режиссера   Варпаховского   предупреждали:  будьте   бдительны.  Будьте
настороже. Раневская скажет вам, что родилась в недрах МХАТа.
     -- Очень хорошо, я и сам так считаю.
     --  Да, но  после  этого  добавит, что  вас  бы не взяли  во  МХАТ даже
гардеробщиком.
     -- С какой стати?
     -- Этого не знает никто. Она все может сказать.
     -- Я тоже кое-что могу.
     -- Не делайте ей замечаний.
     -- Как, вообще?!
     -- Говорите, что мечтаете о точном психологическом рисунке.
     -- И все?
     -- Все. Впрочем, этого тоже не говорите.
     -- Но так же нельзя работать!
     -- Будьте бдительны.
     Варпаховский  начал  издалека. Причем в буквальном смысле: на некотором
расстоянии от  театра. Репещии происходили наедине с Раневской,  на одной из
скамеек Сретенского бульвара. Ей это показалось забавным:  заодно и воздухом
можно дышать.
     -- Фаина Георгиевна,  произносите текст таким образом, чтобы на вас  не
оборачивались.
     -- Это ваше режиссерское кредо?
     -- Да, пока оно таково.
     -- Не изменяйте ему как можно дольше. Очень мило  с вашей стороны иметь
такое приятное  кредо.  Сегодня дивная погода. Весной  у  меня обычно  болит
жопа,  ой, простите, я  хотела сказать спинной  хрэбэт, но теперь я чувствую
себя как институтка после экзамена... Посмотрите,  собака! Псина моя бедная!
Ее, наверно, бросили! Иди ко мне, иди... погладьте ее немедленно. Иначе я не
смогу репетировать. Это мое актерское кредо. Пусть она думает, что ее любят.
Знаете,  почему у меня не сложилась личная жизнь  и карьера? Потому что меня
никто  не любил.  Если  тебя  не любят,  нельзя ни  репетировать,  ни  жить.
Погладьте еще, пожалуйста...
     Когда перебрались в  театр  и  отвлекаться стало  не  на что, Раневская
взяла свое. Она репетировала  только с теми актерами,  с которыми хотела. Ее
собирался  бить  один  из  артистов,  которому она сделала  грубое замечание
насчет несвоевременного  выхода, --  реплику Раневская действительно  подала
очень тихо.
     -- А вы говорите  громче, тогда я услышу, -- сказал бедняга, и без того
уязвленный эпизодической ролью санитара, которую вынужден был исполнять.
     -- Что?! Кто это?! Я впервые вижу вас в театре. Это рабочий сцены? Я не
работаю с любителями! Скажите, чтобы меня немедленно заменили.
     Ее, конечно, никто не собирался менять.
     Это она отменяла мизансцены, переставляла отдельные фразы, куски текста
и даже мебель на  сцене и за кулисами. Внезапно ее раздражил огромный диван,
на  котором в  перерыве отдыхали  актеры,  и она  приказала его  уничтожить.
Узнавший об этом Михаил Погоржельский пришел  в ярость и выговорил Раневской
многое из того, что думал по этому и другим поводам. Обескураженная открытым
и  справедливым  напором,  Раневская  промолчала  и  через  несколько  минут
перестала вдруг слышать реплики, подаваемые Погоржельским по ходу репетиции.
     Постоянными придирками она довела до  слез  Ию Саввину. Потом звонила с
извинениями,  которые   потрясали  величественной  откровенностью:   "Я  так
одинока,  все  друзья  мои  умерли,  вся  моя  жизнь --  работа...  Я  вдруг
позавидовала вам.  Позавидовала  той  легкости, с какой вы  работаете,  и на
мгновение возненавидела вас. А я работаю трудно, меня преследует страх перед
сценой,  будущей публикой, даже перед партнерами. Я не капризничаю, девочка,
я боюсь.  Это не  от гордыни.  Не  провала, не неуспеха я  боюсь, а -- к вам
объяснить?  -- это ведь моя жизнь,  и как страшно  неправильно распорядиться
ею".
     Терпели все. Терпели  все. Потому что видели,  что  могло получиться из
этого хаоса, сора, скандала и склок.
     Как и ожидалось, то и дело возникала мхатовская тематика.
     --  Вы  очень  торопитесь, --  говорила  она Варпаховскому,  -- у  вас,
наверно,  много  работы  на  стороне,  как  теперь  принято  выражаться.  Вы
халтурщик,  а  я  мхатовка,  могу  репетировать  с  утра  до  ночи.  Я   вас
возненавижу, бедный!
     С ужасом ждали появления декораций. И не напрасно.
     -- Где первый ряд?
     -- Вот он, Фаина Георгиевна.
     -- Этого не будет!
     -- Но почему?
     -- Я убегу, я боюсь публики. Я вам аплодирую, но я не буду играть. Если
бы  у  меня  было  лицо, как  у  Тарасовой... У  меня ужасный  нос...  Макет
великолепный, фантазия  богатая,  рояль надо купить  коричневый... -- говоря
это, Фаина Георгиевна отодвигала стулья метра на два в глубину сцены.
     --  Скажите  Фаине Георгиевне,  --  обращался  Вapпаховский к помощнику
режиссера Нелли Молчадской, -- скажите ей, пусть выходит вот так, как  есть,
с зачесанными волосами, с  хвостом. Он все  еще  имел наивность думать,  что
кто-то способен влиять на Раневскую.
     Памятуя советы осторожных, он тщательно подбирал слова после прогона:
     -- Все, что вы делаете, изумительно, Фаина Георгиевна.  Буквально  одно
замечание. Во втором акте есть место, -- я попросил бы, если вы, разумеется,
согласитесь...
     Следовала нижайшая просьба.
     Вечером звонок Раневской:
     -- Нелочка, дайте мне слово, что будете говорить со мной искренне.
     -- Даю слово, Фаина Георгиевна.
     -- Скажите мне, я не самая паршивая актриса?
     -- Господи, Фаина Георгиевна, о чем вы  говорите! Вы  удивительная!  Вы
прекрасно репетируете.
     --  Да? Тогда ответьте  мне: как я могу работать с режиссером,  который
сказал, что я говно?!
     Кино -- заведение босяцкое.
     О своих работах в кино: "Деньги съедены, а позор остался".
     -- Сняться в плохом фильме -- все равно что плюнуть в вечность.
     -- Получаю письма: "Помогите стать актером". Отвечаю: "Бог поможет!"
     -- Когда мне не дают  роли,  чувствую себя пианисткой, которой отрубили
руки.

будет продолжение...

4

Глава III

     ИСКУССТВО, или МЕССА В БАРДАКЕ

     -- Жемчуг, который я буду носить в первом акте, должен быть
     настоящим, -- требует капризная молодая актриса.
     -- Все будет настоящим, -- успокаивает ее
     Раневская. -- Все: и жемчуг в первом действии,
     и яд -- в последнем.

     Раневская  всю  жизнь мечтала о настоящей роли. Говорила, что научилась
играть только в старости. Все годы копила умение видеть и отражать, понимать
и чувствовать, но чем тверже  овладевала грустной  наукой существования, тем
очевиднее  становилась  невозможность   полной  самореализации   на   сцене.
Оказалось, нет для нее ни Роли, ни Режиссера. Роль не придумали. Режиссер не
родился.
     Увидев исполнение актрисой X. роли узбекской девушки в спектакле Кахара
в филиале  "Моссовета" на Пушкинской улице, Раневская воскликнула: "Не могу,
когда шлюха корчит из себя невинность".
     Раневская хотела попасть в труппу Художественного театра.
     Качалов устроил встречу с Немировичем-Данченченко.  Волнуясь, она вошла
в кабинет. Владимир Иванонович начал беседу --  он еще не видел Раневскую на
сцене,  но о  ней хорошо говорят. Надо подумать --  не войти ли  ей в труппу
театра. Раневская вскочила, стала кланяться, благодарить и, волнуясь, забыла
имя и  отчество мэтра:  "Я  так  тронута,  дорогой  Василий Степанович!"  --
холодея  произнесла   она.  "Он  как-то   странно  посмотрел   на  меня,  --
рассказывает  Раневская, --  и  я  выбежала  из  кабинета,  не простившись".
Рассказала в  слезах  все  Качалову.  Он  растерялся  --  но  опять  пошел к
Немировичу с просьбой принять Раневскую вторично. "Нет, Василий Иванович, --
сказал Немирович, -- и не просите; она, извините, ненормальная. Я ее боюсь".
     Однажды, посмотрев на Галину Сергееву, исполнительницу  роли "Пышки", и
оценив  ее  глубокое  декольте, Раневская  своим  дивным  басом  сказала,  к
восторгу Михаила Ромма,  режиссера  фильма: "Эх, не имей сто рублей, а  имей
двух грудей".
     Осенью  1942  года   Эйзенштейн  просил  утвердить  Раневскую  на  роль
Ефросиньи  в  фильме   "Иван  Грозный".   Министр  кинематографии  Большаков
решительно воспротивился и в письме секретарю ЦК ВКП(б)  Щербакову  написал:
"Семитские  черты  Раневской  очень  ярко  выступают,  особенно  на  крупных
планах".
     В разговоре Василий Катанян сказал Раневской, что смотрел "Гамлета"
у Охлопкова.
     -- А как Бабанова в Офелии? -- спросила Фаина Георгиевна.
     -- Очень интересна. Красива, пластична, голосок прежний...
     -- Ну,  вы,  видно,  добрый  человек. Мне говорили, что  это болонка  в
климаксе, -- съязвила Раневская.
     Охлопков репетировал спектакль с Раневской. Она на сцене, а он  в зале,
за режиссерским  столиком.  Охлопков:  "Фанечка, будьте  добры, станьте чуть
левее,  на  два  шага.  Так,  а  теперь  чуть  вперед  на  шажок".  И  вдруг
требовательно закричал:  "Выше,  выше,  пожалуйста!" Раневская  поднялась на
носки, вытянула шею, как  могла. "Нет,  нет, -- закричал Охлопков,  -- мало!
Еще выше надо!" "Куда выше, --  возмутилась  Раневская, -- я  же не  птичка,
взлететь не могу!"
     "Что вы , Фанечка, - удивился Охлопков, - это я не вас: за нашей спиной
монтировщики флажки вешают!"
     --  Приходите,  я  покажу вам фотографии  неизвестых  народных артистов
СССР, -- зазывада к себе Раневская.
     -- Фаина Георгиевна! Галя Волчек поставила "Вишневый сад".
     -- Боже мой, какой ужас! Она продаст его в первом действии.
     -- У Юрского течка на профессию режиссера. Хотя актер он замечательный.
     "...Ну и лица мне попадаются, не лица, а личное
     скорбление! В театр вхожу как в мусоропровод: фальшь,
     жестокость, лицемерие. Ни одного честного слова, ни
     одного честного глаза! Карьеризм, Подлость, алчные старухи!
     ...Тошно от театра. Дачный сортир. Обидно кончать свою жизнь в сортире.
     "...Перестала думать  о публике и сразу потеряла стыд. А  может быть, в
буквальном смысле "потеряла стыд" -- ничего о себе не знаю.
     ...С  упоением  била  бы  морды  всем  халтурщикам,  а  терплю.  Терплю
невежество, терплю вранье, терплю убогое существование полунищенки, терплю и
буду терпеть до конца дней.
     Терплю даже Завадского".
          (Из записной книжки.)
     Раневская  постоянно опаздывала на репетиции. Завадскому это надоело, и
он попросил актеров о том, чтобы, если Раневская еще раз опоздает, просто ее
не замечать.
     Вбегает, запыхавшись, на репетицию Фаина Георгиевна:
     -- Здравствуйте!
     Все молчат.
     -- Здравствуйте!
     Никто не обращает внимания. Она в третий раз:
     -- Здравствуйте!
     Опять та же реакция.
     -- Ах, нет никого?! Тогда пойду поссу.
     -- Доктор, в  последнее  время  я  очень  озабочена  своими умственными
способностями, -- жалуется Раневская психиатру.
     -- А в чем дело? Каковы симптомы?
     -- Очень тревожные: все, что говорит Завадский, кажется мне разумным...
-- Нонна, а что, артист Н. умер? -- Умер.
     -- То-то я смотрю, он в гробу лежит...
     -- Ох, вы знаете, у Завадского такое горе!
     -- Какое горе?
     -- Он умер.
     Раневская  забыла фамилию  актрисы, с которой  должна  была  играть  на
сцене:
     -- Ну эта, как ее... Такая плечистая в заду...
     --  Почему,  Фаина  Георгиевна, вы не  ставите и свою  подпись под этой
пьесой? Вы же ее почти заново за автора переписали!
     -- А меня это устраивает. Я играю роль яиц: участвую, но не вхожу.
     Узнав, что  ее  знакомые  идут сегодня в  театр посмотреть ее на сцене,
Раневская пыталась их отговорить:
     -- Не стоит ходить:  и  пьеса скучная, и постановка слабая... Но раз уж
все равно идете, я вам советую уходить после второго акта.
     -- Почему после второго?
     -- После первого очень уж большая давка в гардеробе.
     Говорят, что этот спектакль не имеет успеха у зрителей?
     -- Ну,  это  еще  мягко  сказано, --  заметила  Раневская.  -- Я  вчера
позвонила в кассу, и спросила, когда начало представления.
     -- И что?
     -- Мне ответили: "А когда вам будет удобно?"
     -- Я была вчера в театре, --  рассказывала Раневская.  -- Актеры играли
так плохо, особенно Дездемона, что когда  Отелло  душил ее, то публика очень
долго аплодировала.
     -- Очень  сожалею, Фаина Георгиевна, что  вы  не были  на премьере моей
новой пьесы, -- похвастался Раневской Виктор Розов. -- Люди у касс  устроили
форменное побоище!
     -- И как? Удалось им получить деньги обратно?
     --  Ну-с, Фаина Георгиевна, и  чем  же  вам  не понравился  финал  моей
последней пьесы?
     -- Он находится слишком далеко от начала.
     Как-то она сказала:
     -- Четвертый  раз смотрю этот фильм  и должна вам  сказать, что сегодня
актеры играли как никогда.
     Вернувшись  в гостиницу в первый день после приезда на гастроли в  один
провинциальный город, Раневская со смехом  рассказывала, как  услышала перед
театром  такую реплику аборигена:  "Спектакль сегодня вечером,  а они до сих
пор не могут решить, что будут играть!"
     И он показал на  афишу,  на которой было написано  "Безумный день,  или
Женитьба Фигаро".
     Раневская повторяла:
     "Мне осталось жить всего сорок пять  минут. Когда же мне все-таки дадут
интересную роль?"
     Ей  послали  пьесу Жана Ануя "Ужин  в Санлисе", где была маленькая роль
старой актрисы. Вскоре Раневская позвонила Марине Нееловой:
     "Представьте себе, что голодному человеку предложили монпансье. Вы меня
поняли? Привет!"
     В Театре имени Моссовета, где Раневская работала  последние годы, у нее
не прекращались споры с главным режиссером Юрием Завадским. И тут она давала
волю своему острому языку.
     Когда у  Раневской спрашивали, почему она не ходит на беседы Завадского
о профессии актера, Фаина Георгиевна отвечала:
     -- Я не люблю мессу в бардаке.
     Во  время  репетиции  Завадский  за  что-то  обиделся  на  актеров,  не
сдержался, накричал  и выбежал из  репетиционного зала,  хлопнув  дверью,  с
криком: "Пойду повешусь!"  Все были  подавлены.  В тишине раздался спокойный
голос Раневской: "Юрий Александрович сейчас вернется. В это время он ходит в
туалет".
     В  "Шторме"  Билль-Белоцерковского  Раневская  с  удовольствием  играла
"спекулянтку". Это был  сочиненный  ею текст --  автор разрешил. После сцены
Раневской --  овация, и публика сразу уходила.  "Шторм" имел долгую  жизнь в
разных вариантах, а Завадский ее "спекулянтку" из спектакля убрал. Раневская
спросила у него: "Почему?"
     Завадский ответил: "Вы  слишком хорошо играете свою роль спекулянтки, и
от этого она запоминается чуть ли не как главная фигура спектакля..."
     Раневская  предложила: "Если нужно  для дела, я буду играть  свою  роль
хуже".
     Однажды  Завадский  закричал  Раневской  из  зала:  "Фаина,  вы  своими
выходками  сожрали весь  мой  замысел!"  "То-то у меня  чувство,  как  будто
наелась  говна",  -- достаточно громко пробурчала Фаина. "Вон из театра!" --
крикнул  мэтр.  Раневская,  подойдя  к  авансцене,  ответила  ему:  "Вон  из
искусства!!"
     Отзывчивость  не  была сильной  стороной  натуры  Завадского.  А  долго
притворяться он  не хотел. Когда на гастролях у Раневской  случился  однажды
сердечный приступ, Завадский  лично повез ее в больницу.  Ждал, пока  снимут
спазм, сделают уколы.
     На обратном  пути спросил:  "Что  они сказали, Фаина?"  --  "Что-что --
грудная жаба".
     Завадский огорчился, воскликнул: "Какой ужас -- грудная жаба!"
     И через минуту, залюбовавшись пейзажем за окном  машины, стал напевать:
"Грудная жаба, грудная жаба".
     Раневская говорила:
     -- Завадский простудится только на моих похоронах.
     -- Завадскому дают награды не по заслугам,  а  по  потребностям. У него
нет только звания "Мать -- героиня".
     -- Завадскому снится, что он похоронен на Красной площади.
     -- Завадский родился не в рубашке, а в енотовой шубе.
     Раневская   называла  Завадского   маразматиком-затейником,   уцененным
Мейерхольдом, перпетуум кобеле.
     Как-то  она  и  прочие  актеры  ждали прихода  на репетицию Завадского,
который  только что  к своему юбилею получил  звание Героя Социалистического
Труда.
     После томительного ожидания режиссера Раневская громко произнесла:
     -- Ну, где же наша Гертруда?
     Раневская   вообще   была   любительницей  сокращений.  Однажды  начало
генеральной репетиции перенесли сначала на час, потом еще на 15 минут. Ждали
представителя  райкома --  даму очень  средних  лет, Заслуженного  работника
культуры.  Раневская,  все  это время не  уходившая со сцены  в  сильнейшщем
раздражении спросила в микрофон:
     -- Кто-нибудь видел нашу ЗасРаКу?!
     Творческие  поиски  Завадского аттестовались  Раневской  не  иначе  как
"капризы беременной кенгуру".
     Делая скорбную мину, Раневская замечала:
     -- В семье не без режиссера.
     Раневская говорила начинающему композитору, сочинившему колыбельную:
     -- Уважаемый, даже колыбельную нужно писать так, чтобы люди не засыпали
от скуки...
     Как-то  раз Раневскую  остановил  в  Доме актера  один поэт, занимающий
руководящий пост в Союзе писателей.
     -- Здравствуйте, Фаина Георгиевна! Как ваши дела?
     -- Очень хорошо, что вы  спросили. Хоть  кому-то интересно, как я живу!
Давайте отойдем в сторонку, и я вам с удовольствием обо всем расскажу.
     --  Нет-нет, извините,  но  я очень спешу. Мне, знаете ли,  надо еще на
заседание...
     --  Но вам  же интересно, как  я  живу!  Что же  вы сразу убегаете,  вы
послушайте. Тем более, что я вас не задержу надолго, минут сорок, не больше.
     Руководящий поэт начал спасаться бегством.
     -- Зачем  же  тогда  спрашивать,  как я живу?!  --  крикнула  ему вслед
Раневская.
     За исполнение произведений на эстраде и в театре писатели и композиторы
получают авторские отчисления с кассового сбора.
     Раневская как-то сказала по этому поводу:
     --  А драматурги  неплохо  устроились -- получают отчисления от каждого
спектакля своих  пьес!  Больше  ведь  никто  ничего подобного  не  получает.
Возьмите, например, архитектора Рерберга. По его проекту построено  в Москве
здание Центрального телеграфа на Тверской. Даже  доска висит с надписью, что
здание это воздвигнуто по проекту Ивана Ивановича Рерберга. Однако же ему не
платят отчисления за телеграммы, которые подаются в его доме!
     --  Берите пример  с  меня, -- сказала  как-то  Раневской одна солистка
Большого  театра.  -- Я  недавно застраховала  свой голос на  очень  крупную
сумму.
     -- Ну, и что же вы купили на эти деньги?
     Раневская  кочевала  по  театрам. Театральный  критик  Наталья  Крымова
спросила:
     -- Зачем все это, Фаина Георгиевна?
     -- Искала... -- ответила Раневская.
     -- Что искали?
     -- Святое искусство.
     -- Нашли?
     -- Да.
     -- Где?
     -- В Третьяковской галерее...

продолжение следует...

5

ГЛАВА IV

     ПОКЛОННИКИ, или ПРАЗДНОБОЛТАЮЩИЕСЯ ГРУДИ

     Ольга Аросева рассказывала, что, уже будучи в
     преклонном возрасте, Фаина Георгиевна шла по
     улице, поскользнулась и упала. Лежит на тротуаре
     и кричит своим неподражаемым голосом:
     -- Люди! Поднимите меня! Ведь народные
     артисты на улице не валяются!

     Однажды Раневская сказала, разбирая  ворох писем от поклонников: "Разве
они любят меня?" Зрители,  аплодировавшие великой артистке, кричали "Браво!"
высокой тетке с зычным голосом. Конечно, Фаина Георгиевна и  не рассчитывала
всерьез на любовь к себе. Но любовь тысяч и тысяч незнакомых, далеких, чужих
-- последняя соломинка одинокого человека.

     Во время гастролей театра имени Моссовета в Одессе кассирша говорила:
     -- Когда Раневская идет по городу, вся Одесса делает ей апофеоз.

     Поклонница просит домашний телефон Раневской. Она:
     -- Дорогая, откуда я его знаю? Я же сама себе никогда не звоню

     Валентин  Маркович  Школьников,  директор-распорядитель   Театра  имени
Моссовета, вспоминал:
     "На  гастролях  в Одессе  какая-то  дама долго  бежала  за нами,  потом
спросила:
     -- Ой, вы -- это она?
     Раневская спокойно ответила своим басовитым голосом:
     -- Да, я -- это она".

     В Одессе, во время гастролей, одна пассажирка в автобусе протиснулась к
Раневской, завладела ее рукой и торжественно заявила:
     -- Разрешите мысленно пожать вашу руку!

     Как-то в скверике у дома к Раневской обратилась какая-то женщина:
     -- Извините, ваше лицо мне очень знакомо. Вы не артистка?
     Раневская резко парировала:
     -- Ничего подобного, я зубной техник.
     Женщина,  однако,  не  успокоилась,  разговор продолжался, зашла речь о
возрасте, собеседница спросила Фаину Георгиевну;
     -- А сколько вам лет?
     Раневская гордо и возмущенно ответила:
     -- Об этом знает вся страна!

     Как-то  Раневская, сняв телефонную трубку, услышала сильно надоевший ей
голос кого-то из поклонников и заявила:
     -- Извините, не могу продолжать разговор. Я говорю из автомата, а здесь
большая очередь.

     После   спектакля  "Дальше  --  тишина"  к   Фаине  Георгиевне  подошел
поклонник.
     -- Товарищ Раневская, простите, сколько вам лет?
     -- В субботу будет сто пятнадцать.
     Он остолбенел:
     -- В такие годы и так играть!

     В купе вагона назойливая попутчица пытается разговорить Раневскую,
     -- Позвольте же вам представиться. Я -- Смирнова.
     -- А я -- нет.

     Брежнев, вручая в Кремле Раневской орден Ленина, выпалил:
     -- Муля! Не нервируй меня!
     --  Леонид  Ильич,  --  обиженно  сказала  Раневская,  --  так  ко  мне
обращаются или мальчишки, или хулиганы.
     Генсек смутился, покраснел и пролепетал, оправдываясь:
     -- Простите, но я вас очень люблю.

     --  Никто, кроме мертвых  вождей,  не хочет терпеть  праздноболтающихся
моих грудей, -- жаловалась Раневская.

     В  Кремле устроили прием и пригласили на него много знатных и известных
людей. Попала туда  и Раневская. Предполагалось,  что великая актриса  будет
смешить гостей, но ей самой этого не хотелось. Хозяин был разочарован:
     --  Мне кажется, товарищ Раневская,  что даже самому  большому  в  мире
глупцу не удалось бы вас рассмешить.
     -- А вы попробуйте, -- предложила Фаина Георгиевна.

     После спектакля  Раневская часто смотрела на цветы, корзину с письмами,
открытками и записками, полными восхищения -- подношения поклонников ее игры
-- и печально замечала:
     -- Как много любви, а в аптеку сходить некому.

продолжение следует...

6

ой, такая смешная! Ее мама очень любит, "Подкидыш" - наш  любимый фильм http://s42.radikal.ru/i097/1007/58/bdb005e887ca.gif  http://i056.radikal.ru/1007/3b/8d9bf64c6719.gif

7

Tais, спасибо!Очень интересно! http://i056.radikal.ru/1007/3b/8d9bf64c6719.gif

Думаю ты  будешь не против, если я чуть-чуть коснусь событий её биографии, которые мне кажутся
довольно интересными.

Фаина Георгиевна была очень тонким и ранимым в душе человеком. Её ранимость была родом из детства.
Она росла вместе с сестрой. Сестра  была красивой, общительной девочкой. Её все любили. А Фаина  была
не красивой  да, к тому же, очень заикалась, и поэтому была очень замкнутым ребенком.
Фаина выросла с уверенностью, что её любить невозможно. Из-за её замкнутости пришлось оставить гимназию,
где она училась,  и получать дальнейшее образование с гувернанткой-немкой. Когда ,повзрослев, Фаина  сообщила
своему отцу, что решила стать актрисой, разразился скандал. Отец Фаины считал, что актрисами становятся только
проститутки и ,к тому же, предложил ей хотя бы раз взглянуть на себя попристальней в зеркало.  Основным аргументом
его было то, что дочь далеко не красавица и, при этом, сильно заикается. Фаина после скандала  сразу ушла из дома.
Она не виделась с семьей все последующие  50 лет...
Единственной любовью её был Василий Качалов. Чтобы обратить на себя внимание
Фаина рядом с ним  упала якобы  в обморок.  Качалов догадался о её  розыграше, но был польщён вниманием
молодой девушки. Они никогда  не были любовниками, но стали большими друзьями. Через много лет спившийся
Качалов захаживал к Фаине Георгиевне, чтобы отдолжить на бутылку и она никогда ему не отказывала...
Она вообще половину своей зарплаты раздавала  окружающим...

8

Вот нашла видео...



9

Таечка, дорогая! Спасибо  огромное за видео!

Потрясло абсолютно точное:
-Над чем вы сейчас работаете?
- Над собой. Симулирую здоровье...

Спасибо за напоминание фильме - спектакле "Дальше - тишина". Я была совсем молодой, когда
увидела этот спектакль на экране и помню хорошо, насколько была потрясена  игрой Раневской и Плятта.

http://i056.radikal.ru/1007/3b/8d9bf64c6719.gif

10

Аля, я рада :blush:     Вот ещё видео...


А этот фильм обожаю! http://s44.radikal.ru/i105/1007/d1/6acad9b42197.gif

11

Tais, спасибо за любимую актрису, Таинька! http://s003.radikal.ru/i202/1007/a4/b198e37cd661.gif

12

Я тут кавалера Фаине Георгиевне притащила, чтобы ей веселей было. Правда он со своими половинками, но ничего http://s42.radikal.ru/i097/1007/58/bdb005e887ca.gif

ДВЕ ЖЕНЫ И ДВЕ ПОЛОВИНКИ ЛЕОНИДА УТЕСОВА http://s004.radikal.ru/i205/1008/e4/1f17fbbc2971.gif

Восьмидесятисемилетний Утесов позвонил своему старинному приятелю – такому же одесситу, как он сам:
- Как ты думаешь, мне еще не поздно жениться?
- Вам? Конечно не поздно, Леонид Осипович! Женитесь, и ни о чем не думайте!
Но я вот уже двадцать два года вдовец. Мне не хотелось бы оскорбить память Леночки…
- Елена Осиповна была умной женщиной, она бы первая сказала, что жениться вам просто необходимо!
- Необходимо? Это почему?
- Конечно, я желаю вам прожить до 120 лет и потом еще 20, но все же… Должен же кто-то ухаживать за могилой!
И Утесов женился - на Тоне Ревельс; их роман длился без малого 40 лет, а брак – считанные недели. Весной 1982 года, оставив в Москве “молодую” супругу (Тоне было тогда шестьдесят лет), Леонид Осипович уехал поправить здоровье в военный санаторий в Архангельское. Во время прогулки к нему на лавочку подсел генерал Дмитрий Тимофеевич Шепилов. Утесов пожаловался, что чувствует себя неважно, сердце пошаливает. Потом сам себя перебил: “Ну что это я все жалуюсь по-стариковски. Хотите анекдот?” Пока Шепилов смеялся, Леонид Осипович тихо умер. Это случилось в день его рождения – Утесову исполнилось 88 лет.

СКАНДАЛ НА ВСЮ ОДЕССУ

“Я считаю, что родился 22 марта 1895 года, энциклопедия, считает, что 21-го. Она энциклопедия и ей видней”, - смеялся Леонид Утесов. Место рождения - Одесса, Треугольный переулок, дом 11. Впрочем, его настоящая фамилия вовсе не Утесов, а Вайсбейн, а имя - Лейзер, по-домашнему Ледечка.
Отец будущей знаменитости - тишайший и боязливый Осип Калманович - служил экспедитором порта, т.е. следил за отправкой товаров морем за жалование, которое его супруга считала “прямо-таки смешным”. Настоящей главой семьи была Малка Моисеевна – дама неустрашимая, решительная и крутая нравом. Ее не смели обсчитывать даже на одесском привозе. Каждый вечер, вернувшись со службы домой, Осип Калманович робко присаживался за стол напротив супруги. “Выкладывай”, - говорила она. Осип Калманович “выкладывал”: “Так. Выхожу я утром из дому. Так. Встречаю Мирона Яковлевича. Он мне и говорит…”. Его монотонный монолог время от времени прерывается жениным: осуждающим “Ай!”. Пятеро детей сидят рядком на диване, молчат и слушают.

Взрослым Утесов в шутку сказал отцу: “В Саратове один мужчина изменил своей жене. Так что ты думаешь? Умер!” Отец ответил наставительно: “Вот видишь, как бывает…”

По общему мнению Ледя пошел в Малку Моисеевну. Он был зачинщиком и победителем доброй половины всех мальчишеских боев в Одессе. К тому же у него вечно водились какие-то мелкие деньги непонятного происхождения. Родные беспокоились: сможет ли Ледя в будущем найти себе профессию, не связанную с какими-нибудь аферами, грабежами и тому подобным. Вся надежда была на училище Файга – там даже отъявленных сорванцов выводили в люди…
Комерческое училище Генриха Файга на углу Торговой и Елизаветинской знали далеко за пределами Одессы. Это было единственное в Российской империи учебное заведение, где допускалось обучать не пять, а пятьдесят процентов евреев из общего числа учеников. Да вот только состоятельные русские семьи предпочитали платить за обучение своих детей в какой-нибудь гимназии. Получалось, что еврей, чтобы отдать своего отпрыска в училище, должен был платить и за него, и еще за какого-нибудь русского мальчика, родители которого хотели сэкономить. К Файгу съезжались русско-еврейские пары из Гомеля, Бердичева, да что там! из самих Москвы да Киева. Это был настоящий Ноев ковчег! Цена на обучение была установлена весьма умеренная, а порядки в училище - самые демократические: за всю двадцатипятилетнюю историю существования коммерческого училища Файга оттуда был отчислен один единственный ученик – Ледечка Вайсбейн!

Однажды преподаватель математики позволил себе схватить шестиклассника Вайсбейна за ухо. Мальчик освободился, дернув кудлатой головой, встал из-за парты, подошел к окну и зачем-то опустил глухую штору – в классе воцарилась тьма. Когда штору подняли, на лице бедняги-математика обнаружился только один здоровый глаз – второй заплыл, а бровь сочилась кровью. Это было слишком даже для ангельского терпения Генриха Файга.

Терять Леде было совершенно нечего. Тем же вечером, не дожидаясь родительской кары, он уехал из горда с бродячим цирком некоего Бороданова, гастролировавшего по Малороссии. Его приняли в труппу как человека, способного написать афишу – никто из барадановских артистов грамоты не знал.

ОТ ТРАГЕДИИ ДО ТРАПЕЦИИ

Год 1910. Ледя колесит с Барадановым из города в город, хватает на лету опасную цирковую науку: работает на трапеции, ходит по канату под самым куполом без какой-либо страховки. Его бесстрашие восхищает даже бывалых цирковых. “А я заговорен, - хвастается Ледечка. – Жены у меня нет, дома нет, состояния нет, даже костюма приличного – и того нет. Удача таких любит”. Впрочем, женой пятнадцатилетний Лейзер уже совсем было обзавелся. Выгодная невеста подвернулась ему в Тульчине: Анна Кольба была красива и имела приданное (100 рублей, портсигар и серебряные часы). Ледя, прибавив себе для солидности пару лет, сделал предложение, но в последний момент вдруг попросил у будущей свекрови рубль семьдесят копеек и уехал в Одессу – якобы за личными вещами и за родительским согласием. Аня слала ему письма каждый день, на конверте выводила: “Лети мое письмо к Ледичке в окно. А если неприятно, прошу вернуть обратно”. Ледичка на эти послания не отвечал.

Много лет спустя в кафе-шантане на Крещатике черноглазая красавица пела цыганские романсы. Не в правилах Утесова было оплачивать ужин малознакомым дамам, но тут он не устоял – пригласил ее за свой столик, просил заказывать, что душеньке угодно. “Цыганка” придирчиво изучила меню и заказала какую-то дешевую малость – всего-то на рубль семьдесят копеек. Молча съела, поднялась из-за стола, сказала: “Я Анна Кольба, ваша невеста. Считайте, что долг моим родителям вы отдали”.
В Одессе Ледя дебютировал на театральных подмостках. Его первая роль была небольшой: выбежать на сцену перед началом представления и крикнуть: “Хватит хлопать, хочу лопать!” А в один прекрасный день на морском берегу ему встретился знакомый артист Сковронский: “Тебе нужно придумать сценический псевдоним. Что-нибудь красивое, возвышенное…”. Возвышенное? Ледя осмотрел прибрежный пейзаж. Возвышенности в поле зрения имелись. Скалов? Нет, такой в Одессе уже есть. Горский? Их вообще двое! Тогда Утесов! Леоднид Утесов!

И вот уже не Ледя Вайсбейн, а Леонид Утесов колесит по стране. Его репертуар значительно расширился: один из его бенефисов назывался “От трагедии до трапеции”. Представление начиналось в восемь часов вечера и длилось до двух ночи. Сначала шла сцена у следователя из “Преступления и наказания” (Утесов в роли Раскольникова), потом – первый акт из оперетты “Прекрасная Елена” (Утесов пел Менелая), потом - скрипичное трио (Утесов – первая скрипка), потом пантомима, куплеты, комический рассказ, эксцентрический танец, романсы, пародии, жонглирование и полет на трапеции.

Особенно горячо Утесова принимает Одесса-мама. В числе верных поклонников – некоронованный король города Михаил Виницкий, более известный как Миша-Япончик. Вообще-то Миша по своим воровским законам должен был Утесова убить: тот позволил себе ударить кого-то из его ближайшего окружения. Но дело кончилось миром, да так, что Утесову позволено было в любое время захаживать в кафе “Фанкони” (что-то вроде штаба Япончика). Леонид Осипович этим пользовался. Однажды куплетист Лев Зингель пожаловался ему: фрак украден, не в чем выступать. Утесов кинулся в “Фанкони”, а когда приехал обратно в театр, увидел ошарашенного Зингеля, утопающего в разноцветном ворохе фраков – “мальчики” Миши-Япончика не смогли припомнить, какой именно они украли из театра, и привезли все восемнадцать. Когда же во время гражданской войны и безвластия жители Одессы, опасаясь грабежей, стали неохотно ходить в театр, Утесов снова обратился к Мише-Япончику. “Король” вник в проблему и велел написать на афишах: “Свободный ход по городу до 6 утра”. Одесситы все поняли правильно и снова стали покупать билеты.

СПАСИБО, СЕРДЦЕ!

А сколько у него было поклонниц! А ведь это не всегда идет на пользу артисту. Одна экзальтированная поклонница, прочитав в утренней газете, что Утесов погиб, упав с каната, застрелилась за несколько часов до того, как в вечерних газетах вышло опровержение - на самом деле он, действительно упав, отделался ушибами и как ни в чем не бывало продолжил спектакль. В другой раз за Утесовым с шашкой наголо гонялся усатый верзила-полицейский, муж очень хорошенькой, но ветреной жены, любительницы театра и актеров. С каждой из своих партнерш (а их, учитывая частую смену театров, у Утесова была уйма) он непременно заводил роман. Вот и актриса Леночка Гольдина (Сценический псевдоним – Ленская), сразу влюбилась и на второй день знакомства согласилась выйти за семнадцатилетнего Утесова замуж. Почему он вдруг решил жениться, и почему именно на Леночке? Не то чтобы Утесов влюбился сильнее обычного, и не то чтобы партия оказалась сколько-нибудь выгодной… Но Лена, будучи старше его на три года, была неуловимо похожа на Малку Моисеевну – и лицом, и нравом.
У Лены были утеряны документа, и целый год Утесов искал раввина, который бы согласился их обвенчать. Наконец, когда Лена была уже глубоко беременна, нашел. Выйдя из синагоги, молодой супруг сказал: “Твой единственный действующий документ – мой паспорт, в котором ты теперь записана. Ты никогда от меня не уйдешь!”. А через несколько дней у них родилась дочь – Эдита, Диточка. Отцом Леонид Осипович был, может, и не совсем обычным, но точно – хорошим.

Семья артиста Утесова в очередной раз переезжает из одного города в другой. Поезд набит мешочниками, спекулянтами – повернуться негде, духота, шум... Маленькая Дита плачет. Утесов заговорщицки подмигнул дочери и жене и вдруг, вылупив глаза и дергая ртом, взвыл: “Ой, черти побежали!” и полез руками в чье-то бородатое лицо, потом под платок к какой-то бабе… Очень скоро в купе они остались одни.

В шестнадцатом году Утесова забрали в армию. После трех недель обучения он неминуемо попал бы в маршевую роту, а там на фронт, в окопы, если бы у фельтфебеля Назаренко не было молодой жены. Леонид при каждой встрече так галантно целовал ручку чернобровой Оксане, что Назаренко не выдержал и … помог выправить фиктивную медицинскую справку, освобождавшую Утесова от армейской службы по причине порока сердца. Это было настоящим спасением для Лены и Диты – артистический заработок Утесова, пусть и не слишком большой, был их единственной статьей дохода.

Сорок девять лет Леонид Осипович прожил со своей женой. Шло время, росла его слава, а вместе с ней - его состояние. И вот Елена Осиповна - оплывшая, грузная – скупает все новые и новые музейные бриллианты у полуподпольных московских ювелиров. Мотовство? Отнюдь нет: припас на черный день. Она вообще очень рационально вела финансовые дела семьи, не позволяя ни копейки потратить попусту. Характерный пример: дом Утесовых славился купеческим безудержным размахом. Владимира Маяковского, Исаака Бабеля, Михаила Зощенко, Исаака Дунаевского еженедельно кормят рябчиками, осетрами, черной икрой, стол сияет столетним хрусталем, двухсотлетним фарфором… А вот скромной театроведке Людмиле Бурлак, на протяжении трех лет ежедневно приходившей в дом к Утесовым, чтобы помогать в работе над воспоминаниями, ни разу не предложили даже чашки чая. Утесов вполне разделял женину любовь к экономии. Даже на хорошеньких женщин, которых, женившись, вовсе не забыл, он умудрялся совсем не тратиться.
Одна актриса из театра Немировича-Данченко вспоминает: когда Утесов впервые напросился к ней домой, она бегала по знакомым и занимала деньги на угощение. Удалось раздобыть бутылку водки, две порции бычков в томате… Увидев стол, Утесов удивился: “У тебя что, больше ничего нет? Надо прислать тебе корзину от Елисеева”, - и … ничего не прислал. А на следующий день на столе снова были одни бычки, и снова Утесов удивлялся.

Когда его упрекали в изменах жене, он отвечал: “Не волнуйтесь, Лена не в обиде. Моего еврейского сердца хватит на всех”. Но однажды Утесов влюбился не на шутку, и даже, собрав чемоданчик, ушел к очаровательной и юной партнерше по спектаклю, Елизавете Тиме. Был февраль, метель, лютый холод. Елена Осиповна купила подводу дров, прислала к дому Тимме вместе с запиской: “Топи. Следи за здоровьем Леонида Осиповича”. Он первый нашел записку. Собрал чемодан и отправился домой. С тех пор Елена Осиповна старалась держать романы мужа под строгим контролем, не позволяя им перерасти во что-либо серьезное. Она вообще стала одерживать верх над Утесовым, а он все охотнее и охотнее подчинялся…

В 29-ом году Утесов поехал посмотреть Европу (тогда еще железный занавес не опустился до конца). Особенно интересным он там ничего не нашел, за исключением нового музыкального стиля – джаза. Приехав в Москву, Леонид создал свой джаз-оркестр, но не простой, а театрализованный, разыгрывавший целые музыкальные представления. Публике очень нравилось, а вот чиновники, отвечавшие за репертуар советских артистов, считали теа-джаз чуждым советскому искусству.

1935 год. Спор разгорелся из-за песни “С одесского кичмана”. “Успех был такой, что вы себе не представляете, - рассказывает Леонид Осипович. - Вся страна пела. Куда бы ни приезжал, везде требовали: “Утесов, “С одесского кичмана!”. “Если вы еще раз споете про этот ваш приблатненный кичман, это будет ваша лебединая песня”, - предупредили его. В то время машина массовых репрессий набирала ход, спорить было слишком опасно, и Утесов послушался. Но тут ледокол “Челюскин” застрял во льдах, и вся страна следила за тем, спасут ли герои-летчики героев-челюскинцев. Спасли. В Георгиевском зале Сталин устроил прием в честь полярников, пригласил петь Утесова. В разгаре концерта к артисту подошел дежурный с тремя ромбами в петлице и шепнул: “Просят спеть “С одесского кичмана”. “Мне запретили, - объяснял Утесов. – Ведь чуждая идеалогия!”. “Пойте!”, - настаивал офицер. Утесов спел. Полярники залезли на стол, топча унтами тарелки и бокалы. Сталин довольно попыхивал трубкой. Потом Утесов еще трижды исполнил запрещенный шлягер на бис…

Утром 16 мая 1939 года бледная, встревоженная Елена Осиповна разбудила мужа: “Ночью арестовали Бабеля. Его книги с дарственными надписями нужно уничтожить. И, конечно, это”, - показала она на фотографический портрет Исаака Эмануиловича, стоявший на утесовском письменной столе. “Он мой лучший друг, - слабо сопротивлялся Леонид Осипович. Я уверен, он ни в чем не виноват, в НКВД скоро разберутся и его выпустят”. “Ай!, - отмахнулась жена. - Ледя, делай, как я говорю”. Если бы Утесову, как прежде, нечего было терять… Но теперь он - уважаемый человек, народный любимец, владелец стометровой московской квартиры, всевозможного антиквариата, сберкнижки… У него жена и двадцатишестилетняя дочь, которых нельзя ставить под удар. Наконец, у него свой оркестр – кто, как ни Утесов, обеспечит музыкантам кусок хлеба? Словом, Леонид Осипович сдался. Вместе с портретом друга и его книгами он заодно уничтожил и еврейскую энциклопедию… Утесов и сам не заметил, как в его душу вползало нечто, чего раньше он ведать не ведал - страх…

ВТОРАЯ ЖЕНА

Однажды в 1944 году в коридоре Мосэстрады к Утесову кинулась безумного вида девица, с криком: “Если не у вас танцевать, то все равно где, хоть в колхозе”. Рядом с ней топтался застенчивый молодой мужчина невероятной красоты. Утесову эта пара чем-то сразу понравилась. А посмотрев, как они танцуют, Леонид Осипович воскликнул: “Дети, сама судьба привела вас ко мне!” “Ну конечно! Стала бы я ждать, пока судьба приведет меня туда, куда мне надо!”, - подумала Тонечка Ревельс. На самом деле ей пришлось применить всю свою немалую природную изворотливость, чтобы, пробившись через бесконечные военные патрули, доехать самой и довезти мужа – Валентина Новицкого, мужчину вполне призывного возраста - из Хабаровска в Москву без каких-либо проездных документов.

Главный администратор утесовского оркестра, почуяв в характере новой танцовщицы изрядную долю авантюризма, с первых минут невзлюбил Тоню, пробурчал: “Танцевала тут до вас одна, и были романтические эпизоды. Жене Утесова все это не понравилось, и я уволил девицу”. Да что тут изменят предупреждения? Тоне – двадцать два, она честолюбива, бедна и никому не известна. Утесову – под пятьдесят, он знаменит, шикарен и моложав. И еще – утратив собственное бесстрашие и бесшабашнсть, он очень ценит эти качества в других…

Их любовь началась на гастрономической почве. Гастроли. Гостиничный номер. Тоня подпольно жарит котлеты. Раздается стук. “Администратор!”, - пугаются супруги Новицкие-Ревельс. Но на пороге обнаружился улыбающийся Утесов: “Дети, а почему вы прячетесь в номере?” Попробовал котлету, и стал наведываться каждый вечер. Узнав от администратора по телефону об этих трапезах, Елена Осиповна позвонила в гостиницу: “Леонид Осипович полнеет, ужин у него должен быть легким”. Котлеты Тоня в срочном порядке заменила на кефир…
Одни гастроли кончались, другие начинались. “Тонька - чудо. Остроумная изобретательная, веселая. Умереть можно. Клянусь гастрономом!”, - восхищался Утесов. И думал: “Эх, встретил бы я Тоньку лет на пять раньше”… Теперь же страх, однажды поселившийся в душе Утесова, не позволял ему взять и резко поменять свою жизнь. Впрочем, все устроилось без семейных драм: Новицкий был не ревнив, да и Елена Осиповна очень скоро перестала возражать против нового мужниного романа. Видимо, ей и без ревности хватало забот, особенно с дочерью. Эдита давно уже выступала вместе с отцом и вела ту же кочевую гастрольную жизнь. Да и характером она пошла в Утесова. Словом, своему мужу Альберту – добропорядочному режиссеру документального кино – Дита изменяла с таким размахом, что честь семьи Утесовых часто оказывалась под угрозой.

Очень скоро Тонечка Ревельс научилась быть необходимой всем членам этого семейства. Для дочери она стала бескорыстной наперстницей: “жилеткой”, в которую можно было выплакаться, подружкой, перед которой можно было похвастаться, компаньонкой, которой можно было поручить организацию очередного романтического свидания… Для жены Тоня была “глазами” и “ушами”: в случае, если увлечения Эдит становились слишком угрожающими, именно Тоня должна была предупредить Елену Осиповну. К тому же та, загруженная хлопотами о московском доме, не могла сопровождать своего мужа на гастроли, а кому еще можно было поручить заботу о здоровье Леонида Осиповича, его режиме и гардеробе, как не верной Тоне! Ну а для отца семейства Тонечка была праздником, свежим ветром, оживлявшим и разнообразившим его немолодую жизнь. При этом Утесов мог отругать ее за опоздание с возвращением ему двухрублевого долга: “Елена Осиповна будет недовольна”…

С годами его характер все сильнее менялся, становясь все менее похожим на материнский и все более – на отцовский, робкий… Утесов стал мнительным, неуверенным, часто впадал в депрессии. Выход на сцену теперь превратился для него в пытку – его преследовал страх провала, ничем, впрочем, не обоснованный (публика принимала его с неизменным восторгом). Чтобы взбодрить мэтра перед выступлением, Тоня придумывала всякие смешные штуки: то приколет к его сценическому костюму целую бездну голубых бантиков (Утесов откалывал один за другим, но находил все новые), то увесит дурацкий фикус на подоконнике гримерки яблоками, то просто нарисует какую-нибудь смешную картинку. А уж как она умела его хвалить! Целые истории ему рассказывала о нем же самом – величайшем джазмене. “Тоня, дальше!”, - молил Утесов с детской доверчивостью.

Иногда тонины “штуки” оказывались рискованными. То в Ленинграде она зазвала его на замерзшую Неву, а лед дал трещину - Утесов боялся идти к берегу, Тоне пришлось вести его за руку. То в “Астории” она потащила его в пустой, без лифтера, лифт, уверив, что умеет управлять рычагами, а кабина застряла (в тот раз у Утесова случился приступ страшнейшей клаустрофобии, и Тоня еле-еле успела вытащить его на свет Божий).

Как-то весной Тоня и Леонид Осипович шли по улице. Она сказала:
- Сейчас мы с вами будем целоваться, потому что весна.
Это авантюра.
Тоня не слушала. Она забежала вперед и пошла ему на встречу:
Голубчик, дорогой! Какая неожиданность! А я только-только приехала из Ленинграда!

Потом Тоня точно так же “приехала” из Тулы, из Рязани…“Эта любовь у меня никогда не пройдет, - вдруг подумал Утесов. – Ну почему Тонька – не моя жена! А Елена Осиповна все болеет. И, кажется, неизлечимо”... Его стали одолевать какие-то смутные мечтания о том, что было бы, стань он вновь свободен…

Елена Осиповна умерла, когда Утесову было 65 лет. Никакого освобождения, и тем более облегчения, он не испытал. Да что там! Даже Тоня как-то сразу стала не нужна. Утесов засел один в своей гулкой огромной квартире, не вылезая из халата, почти не вставая с кресла, слушая собственные записи и предаваясь воспоминаниям. На сцену он решил больше не выходить - страх совсем одолел его. Да тут еще Эдита испугалась, что отец может жениться на Тоне, кстати, тоже недавно овдовевшей. Золото-бриллианты Елены Осиповны она увязала в узел разметом с хороший абажур и отдала на хранение сначала тетке, потом каким-то знакомым, державшим дома собаку, потом еще кому-то: имея в квартире такое сокровище, его хранители переставали спать ночами и просили Диту поскорее забрать от греха свое золотишко.
Дочь Лаонид Утесова Эдит. К несчастью, отец пережил дочь. Последний разговор с мачехой Тоней Ревельс вызвал у Диты приступ, с которым она попала в больницу, откуда уже не вышла.

Тоня почувствовала, что Утесовы видеть ее больше не желают. Обменяла свою пятиметровую комнату в Москве на квартиру в Воронеже и уехала. Через месяц раздался звонок: “Приезжай! Я очень люблю тебя!”.

Тоня приехала, распекла домработницу за грязь и духоту, выбросила на помойку уютный утесовский халат – жизнь снова заискрила! Тоня даже заставила Утесова снова выйти на сцену. Но о женитьбе и речи не заходило. И все же она чувствовала: он уже никогда не будет принадлежать ей. Елена Осиповна его не отпустит, и дело тут не в том, что Утесов любил свою законную жену сильнее, чем ее, Тоню. Просто та, робкая половина его натуры, которая досталась ему от отца и которую всячески развивала в нем властная, экономная и осторожная Елена Гольдина, вконец задавила, материнскую, бесстрашную и своевластную, которая была созвучна ей, Тоне Ревельс.

Потом Дита тяжело заболела (рак крови вместе с опухолью в голове) и, изрядно намучавшись сама и измучив отца, умерла. Только тогда Утесов, наконец, сделал Тоне предложение. Свадебная церемония была упрощена до крайности – из уважения к возрасту жениха, работники ЗАГСа согласились зарегистрировать брак у него дома. Гостей не было. И никто не может сказать, было ли на немолодых лицах новобрачных что-то такое, что говорило бы: “Мы ждали этого сорок лет. Мечта, казавшаяся несбыточной, исполнена. Мы счастливы”.

Ирина ЛЫКОВА
http://kymiry-xx-veka.narod.ru/utesov/utesov.htm

13

Лиза+Вета, спасибо!  http://i056.radikal.ru/1007/3b/8d9bf64c6719.gif  Про Утёсова читала много, но всегда с удовольствием перечитываю. Он человек незаурядной судьбы. И насколько легки часто его песни, настолько драматична жизнь.


Вы здесь » Ветер странствий » В глубь веков » Любимые актёры и актрисы